Оммаж Саше Чёрному

 
 
 
 
 
 
 
Красотища
 
Обольщался: Санта-Мария-…? – Макдоналдс!
Не нашел ни духовной, ни прочей пищи.
И спросил меня один страстный гасконец,
Что за слово странное «красотища»?
 
Я потупил взор и развел руками.
Обманулся он... Не того он ищет.
Разобраться легче с богами, с властями,
Чем с тем, что зовется у нас «красотищей».
 
Так вот, невыразимую и смутную идею,
Которую вложил я не в одно четверостишье
И выразить в словах иначе не умею,
Без ложной скромности зову я «красотища».
 
 
                                           ***
 
 
 
Среди Икаров
          не видно карликов,
      как будто кара –
     их низкий рост…
 
                               Александр Петров. Карлики.
                                  «Одуванчик», №1, апрель 1967
                                                                    (журнал филфака Ростовского госуниверситета)
 
Какая кара
быть жалким карликом
В стране Икаров!
Не петь, но каркать.
И по земле тащиться, шаркая,
А не летать свободно и легко, как Чкалов!

Но карма карличья – не перекраивается!
И бродят карлики, не пряча слёз.
Ведь знают карлики: среди икаров они,
Как будто кактусы среди берёз!

 
 
 
 
 
Баллада о потерянной родинке
 
Голос тихий как будто мембраной дрожит,
Голод гложет бессменно с утра.
О потерянной родинке песню сложить –
Эпидермисом чую – пора.
 
Под присыпанный тальком младенческий визг
Она пряталась в складках дитя,
Сама малость родная, природы каприз,
И «глазком» её звали, шутя.
 
Тот малыш подрастал, с ним росла и она
Между ними наметилась связь.
Вот теперь уже всем она стала видна,
И «особой приметой» звалась.
 
Как он ладил с ней? Только её и берёг,
Заслоняя от солнца рукой.
И надолго запомнил жестокий урок:
Как-то родинка стала иной…
 
Покраснела, разбухла, размякла слегка.
И врачи подбирали слова:
Не взирая на то, что она велика –
Доброкачественна – знать, жива.
 
Но теперь он и сам жил тревогой о ней,
Ощущая, что ею храним.
Их немой диалог, по прошествии дней,
Завершился признаньем таким:
 
Если кто-то когда-нибудь нас разлучит,
Я клянусь, за тебя отомщу.
А потом он заплакал над нею навзрыд
И прижался щекою к плечу.
 
Вот уж минули годы, он рос, возмужал,
Стал немного стесняться её.
И по жизни шагал, избегая зеркал,
Чтоб не знать отраженье своё.
 
Но однажды под утро, очнувшись от сна,
Он поверить сначала не мог:
На том месте, где прежде сидела она,
Было пусто, как здесь между строк.
 
Он бесцельно обследовал кожный покров –
Всё напрасно… исчезла, «прошла»,
Словно прыщик какой, посрамив докторов,
Словно и никогда не была…
 
Чья вина в том? – теперь он себя изводил.
Червь сомненья точил изнутри.
Только, силясь понять, выбивался из сил,
И страдал от зари до зари.
 
Как «проспал» свою родинку? – кутаясь в плед,
Думал он, обречённый на сон.
Значит, сам виноват, не жалей, чего нет!
О такой и жалеть – не резон.
 
Только ведь, вместе с ней – понимал он и сам –
Его счастье навеки ушло.
И остались лишь боль с маятой пополам,
Да ещё и весной, как назло.
 
Понимал, что она, меланомой не став,
От старенья его берегла.
Что родную, родимую он, потеряв,
Не отыщет уже никогда.
 
Значит, только и сталось ему – доживать,
Не сберёгшему свой оберег.
Горевать, что стыдился он родинку-мать,
Коротая разменянный век.
 
Не умея внезапный побег объяснить,
Погружаться в хмельную тоску.
И разматывать жизни суровую нить,
И строгать гробовую доску.
 
 
 
 
 
 
 
Отпечаток
 
Отпечаток пяты Достоевского
На тропе российской истории.
Здесь ремарка была бы уместна:
Свят лишь тот, кто изведывал горести.
 
«Зло-добро», бинарность культуры,
Мука-совесть запятнанная.
Это нашей – русской! – натуры
Ахиллесова Пяточка.

 

X
Загрузка