Ласточки над сералем

 

                                                                                                                     Жан О. Доминик Энгр. Большая одалиска.

 

 

Этот текст – лоскутное одеяло из цензурных купюр. Что-то устранил мой Внутренний Цензор, а что-то – редактор, обкорнавший подготовленную мной рукопись прежде, чем за нее взялся молодой энергичный худрук экспериментального театра «Наоборот» Антон Власиков, который решился поставить промелькнувшую в прошлом сезоне пьесу «Ласточки над сералем». О чем была пьеса? Не помните? Успели забыть? Театральное время стремительно, словно страницы, листает сезоны, – что было в прошлом, вспомнят разве что заядлые театралы. К тому же, постановка провалилась. Критики назвали ее нелепой и громоздкой. «Фабула хромает, интрига вялая...» Особое же раздражение вызвал придуманный мной дивертисмент. Из него и были извлечены все собранные здесь купюры.

 

На белой площади моей страницы
В числе неограниченном провалы.
С воззваньем к вам решившись обратиться,
Сие учесть прошу, провинциалы,
Глашатаи порока, в притоны зазывалы.
Я вас не разлюблю, пока при вас
Вниманье ваше. Так начнем. Alas!

 

По моему собственному, так и не воплощенному замыслу, я должен был в самом начале спектакля выйти на еще пустую сцену и прочитать с листа это вступление. В образе рассказчика – Жана-Батиста Поклена. В конце же спектакля мне следовало появиться последним и поклониться со словами: «Покорно ваш Поклен», добавив после паузы все то же «Alas!». Сидящие в зале статисты принимались бы дружно освистывать каждое мое появление, а их между вступлением и эпилогом предусмотрено было четыре.

Почему Поклен? Напомню содержание пьесы. Герою комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» г-ну Журдену снится сон, будто он каким-то чудом оказался при дворе османского султана Мехмеда IV и назначен заведовать сералем. К нему в подчинение перешел отряд стражей-евнухов, в числе коих затесался отважный влюбленный, возжелавший вызволить из турецкого плена свою суженую, коварно похищенную для султана янычарами. Возлюбленной паре не удается околпачить Журдена: тот рад выслужиться перед султаном и собирается выдать отчаянных хитрецов. Тогда похищенная красавица ради спасения своего избранника решается соблазнить начальника сераля и вступает с ним в тайную связь.

Наряду с драматическим действием в спектакле разворачивается цирковая аллегория: пара разнополых гимнастов вытворяет чудеса эквилибристики на страшной высоте под куполом, олицетворяя двух кружащихся над сералем ласточек, каковыми мечтают стать попавшие в западню влюбленные, дабы на легких крыльях любви и свободы вырваться из османского царства. Трюки циркачей составляют основную часть дивертисмента. Зал внезапно погружается в кромешную тьму, загораются два прожектора, один из которых освещает гимнастов, второй же – меня в образе Поклена (он же Мольер). Внезапно возникнув на сцене, я от лица автора пьесы рассказываю зрителям о двух задействованных в представлении циркачах и их непростых отношениях: намечается параллельная линия, вторая интрига.

 

1.
 
Мне сладок яд сердечных отношений
Двух циркачей, взмывающих под купол.
Пугают зрителей кружащиеся тени
На высоте переплетенных гибких кукол.
Одна другому ненадежная порука:
Меж ними – склоки, недоразуменья,
И только чудо их удержит от паденья.
 
Мне сладок яд тех недоразумений
И волшебства, чинящиеся всюду!
А вам, в гордыне не склоняющим колени,
Я ни сочувствовать, ни сострадать не буду!
Даст Бог, до самой смерти не забуду
И плавкий гедонизм, и соисканье
Призов и почестей, и лепет оправданья…
 
Вы ставку сделали на то, что не брыкнется,
Что теплится в золе, уныло проклиная
И самое себя и все, чем обернется
Игра бесхитростная родоплеменная,
Не из любви к искусству зачиная
Исчадье мести, страсти, преступленья, –
Но лишь для своего самозабвенья.
 
Вам чужд азарт двух яростно влюбленных,
Летящих в вихре, как Паоло и Франческа,
Ревнивой ненавистью утомленных,
Страховки рвущих с леденящим треском.
В страх повергает их сплетенья арабеска:
Вынашивая плод взаимной мести,
Они обрушатся и разобьются вместе.
 
«Наш сладостный дуэт уже обрушен.
Не избежать ни бед, ни даже СПИДа.
Зарыться с головой в песок не лучше,
Чем выходить отважно на орбиту»…
Невнятный сон и робкая обида,
Сиротство, переросшее в соседство.
И тысячи людей назад толкают – в детство.

 

Пылкий влюбленный застает возлюбленную в коварных объятиях г-на Журдена. Ослепляющая вспышка ярости. Борьба, напряженное кряхтение, крепкие руки сходятся на жирной шее, и скоро начальник сераля испустит дух, но вовремя пришедшая на подмогу стража оттаскивает юного рогоносца, и в суматохе кинжал пронзает обманутое сердце его. Потеряв своего избранника, девушка шантажирует г-на Журдена, угрожая поведать султану об их предательской связи. В ужасе Журден выбирает меньшее из двух зол и помогает своей отчаянной любовнице бежать из сераля.

И снова в зале гаснет свет, загораются прожекторы. На сцене Поклен, а над его головой кружатся гимнасты. Создается впечатление, будто они вовлекают его в опасный треугольник. В какой-то момент они даже подхватывают его и поднимают над сценой, и парят с ним вместе, а он барахтается и словно цепляется за воздух, нащупывая в нем ногами несуществующие выступы или ступени. Наконец, все трое опускаются на сцену, и Поклен, покачиваясь от головокружения, обращается к дерзкой парочке с таким вот невразумительным монологом:

 

2.
 
Тень, легкая, как снег, легла у ног.
Так Гамлет лег, припав лицом к ногам
Офелии. Я выучил урок
И вам его сегодня преподам.
Не двигайтесь, мсье! Назад, мадам!
Не видел я прекраснее четы,
Так не нарушим разделившей нас черты.
                  
Не переступим тайной близости порог
И избежим ненужных мелодрам.
Под маской вежливости прячется порок,
И обнажать его едва ли стоит нам.
Поверьте мне, я – выскочка и хам,
Пусть это прозвучит, как оправданье,
Как обоснованный отказ от обладанья.
 
Но обладанья чем? Прозрачностью письма
И дрожью в голосе при пенье мадригала
Пленить успел я многих и весьма.
Не будем начинать концерт с начала.
Султан нас ждет. Возьмите опахала.
«Служение» возвышенней, чем «труд».
Идем скорее, нас давно зовут.

 

Сцена сумрачна и пустынна. Посреди сцены гроб выхвачен из тьмы лучом прожектора. В гробу сорвавшийся и разбившийся гимнаст. Медленно опадая, сцену и гроб усеивают осенние листья. Лихорадочный трепет скрипок: «Зима» Вивальди, ее поступательное начало. Над гробом кружит ласточка-гимнастка, выделывая сложные акробатические фигуры, она то подлетает к покойнику, то взмывает ввысь.

Загорается свет. На заднем плане пышная Турецкая церемония. Султан Мехмед IV восседает на троне. У трона стоят Журден и Поклен с опахалами в руках, суетятся придворные, маршируют войска, пары танцуют менуэт, отнюдь не турецкий танец, которому османскую знать научили все те же Поклен и Журден.

Справа и слева сцену заполняют многочисленные статисты, изображающие простой народ в его повседневной жизнедеятельности. Они как будто не замечают покойного гимнаста, и вскоре гроб с ним тонет в их шумной массе.

Тьма сгущается сперва на заднем плане. Султана и церемонию больше не видно. Поклен, несколько растрепанный, появляется у переднего края сцены. Он начинает читать стихи, удаленные из спектакля по цензурным соображениям. По мере его чтения свет, мучительно медленно ослабевая, угасает, и народная масса скрывается во тьме, что постепенно наползает на авансцену.

 

3.
 
Пора вождей прах выкорчевывать из стен,
Развеивать его на новостройках,
Пора актеров прогонять со сцен –
Пусть репетируют спектакли на помойках!
Народ, недавно грезивший о тройках,
Словно Даная золотого ждет дождя,
Во снах лелея образ нового вождя.
 
Народ этой страны похож на скот:
Бесчестье – норма, несвобода – благо.
Забот о пропитанье полон рот,
В глазах же всех упрек помимо страха.
Когда же танцплощадкой станет плаха,
И в пляске смерти закружится стар и млад,
Никто не спросит: «Где же город-сад?»

 

Зябко. Поклен на сцене один. Кутается в клетчатый плед. Высоко-высоко над его головой освещенная прожектором кружит гимнастка-ласточка – какие-то бесцельные метания, отбрасывающие на задник сцены хаотичные тени. В руке у Поклена кофейная чашка, из которой он с громким звуком потягивает черный напиток. Голос его звучит простужено.

 

4.
 
О птицах думал я вчера, о птицах,
И мысль о них кружилась и порхала,
Подобно ласточке. Разыгрывая в лицах
Миракль осени, что тихо угасала,
Из листьев сделали мы чудо-опахала –
Я и Журден. Султан уж тут как тут.
Сераль безмолвствует: все указаний ждут.
 
Предусмотрев случайную погрешность,
Я укажу на три досадных факта:
Во-первых, ласточки мне не известна внешность,
А, во-вторых, ее кружение чревато,
Побегом за пределы Султаната,
И, в-третьих, – факт ли это, сам не знаю, –
Я ласточками листья называю.
 
Их срок отмерен. Что ж, уже награда,
Что довелось на ветках поболтаться.
А мне их собирать в букет – услада,
Все назначенье в этом, может статься.
Плевать на обезумевшего старца,
На тех, кто нам сулит позор и смерть:
Ведь жизнь и так уж прожита на треть.
 
Смерть вовсе не в яйце, скорее – в шутке…
Ей одиноко без меня пока, и все же
Я не спешу к ней на свиданье. В промежутке
Между началом и концом всего дороже
Умение легко парить, как тот же
Осенний лист, что лег на чей-то гроб,
Как та же ласточка… Ну все, довольно. Стоп!

 

Свет прожектора, рассекаемый падающими наискосок листьями, вырезает на заднике сцены яркий круг, в котором возникают две даты:

1299 – 1922

 
Затем на почерневшем экране появляется уведомление:
 
Дивертисмент к спектаклю «Ласточки над сералем»
не одобрен цензором и на две трети исключен из программы.
 
Сверху вниз по экрану ползут титры. Звуки зала, покидаемого зрителями.
 
5 – 6 октября 1993

X
Загрузка