Поэзия

Утро в сосновом лесу

Мальчик сидит на веранде и слушает птичку.
Птичка поёт про любовь – а о чём ещё петь-то?
Птичку зовут «соловей» (ради пущего китча).
Мальчика, кажется – Вася. А может быть – Петя.

Ясно, что Петя – в безудержных птичьих руладах,
спетое имя несётся по белому свету,
стрелами сыпятся звуки в густую прохладу,
падают слёзы росы с растопыренных веток.

Мир так устроен, что утром сидишь на веранде,
думать не хочешь и слушаешь только кого-то,
кто твоё имя твердит, бесконечности ради,
хочешь коснуться – и пусто. А думалось – вот он.

 

 

Повелитель сквозняка

 

Запахло жареной картошкой – это вечер,
так ненавязчиво, зато наверняка.
По крышам бродит одинокий человечек,
похоже, это повелитель сквозняка.
Его глаза – а впрочем, их совсем не видно,
да и неважно, что зелёные, как у
соседской кошки – той, что скалится ехидно
и совершенно равнодушна к молоку,
но положительно настроена к картошке,
а мне не жалко – я могу и покормить,
а человечка не могу, он понарошку,
да и ушёл, похлопав сонными дверьми.

 

 

 

О рыбках и птичках

 

А здесь весь мир исполосован 
коньками, вот и я бреду
светочувствительной коровой
по ослепительному льду.
Чем больше шрамов – тем вернее,
и можно к синему поднять
глаза, и зимней ахинеей
себя безмерно заполнять–
понять, что рыбам плохо спится,
когда коньками вжик да вжик –
что отмороженные птицы
вдруг позабыли свой язык
и говорят по-человечьи
нам непонятные сперва
невыносимым красноречьем
солнцеподобные слова

 

 

в этой плачущей книге

 

в этой плачущей книге о забытых собаках
что мы пишем упрямо на заезженных стеклах
вместо букв человечки в не по росту рубахах
ускользают от пальцев подозрительно тёплых
убегают неловко из написанных строчек
чтобы всласть наиграться на залитых дорожках
а потом поселиться там где ключик-замочек
в наших крохотных книжках о собаках и кошках

 

 

После зимы – осень

 

После зимы – осень.
Съёжился снег пеной,
занавес папиросный
прячет ручьёв вены.
Тощие, как спицы,
после зимы тени
в ноги хотят впиться
пальцами не-растений.
И в тишине хрупкой
первой травы листья
просятся к нам в руки,
как в акварель – кисти.

 

 

плюнуть через левое

 

плюнуть через левое
всё равно не сбудется
белой королевою
шествуешь по улице
вихри турбулентные
закружили головы
сыплю комплиментами
истинами голыми
что с того, что шёпотом
и на расстоянии –
пропадаю пропадом
в северном сиянии 
клетки бело-белые
сладкая распутица
ничего не делаю
всё равно не сбудется

 

 

Одиссей не вернулся

 

Одиссей не вернулся, он просто забыл своё имя
потерял по дороге терпение голову веру
заблудился в зелёном до боли сиреневом синем
стал синдбадом и бладом и веничкой и гулливером

он забыл своё имя в какой-то портовой таверне
променял на тарелку горячей бараньей похлебки
подарил его спьяну джеклондону или жюльверну
просто выдохнул сизым кольцом из прокуренных легких

(в каждом имени дремлет предел и кошмар разночтений 
чтобы двигаться надо хотеть и уметь расставаться
превращая врагов и любимых в бессмертные тени
ускользая со сцены от паузы свиста оваций)

он бредёт отрешённо в компании белки и стрелки
по безлунной дорожке среди незнакомых созвездий
с недопитым стаканом и мордою в грязной тарелке
Одиссей не вернулся. он так никуда и не ездил

 

 

 

утром

 

растекался сном по пустым глазам,
щекотал травой, рассветал в туман,
тишиной дразнил, оставаясь сам
невидимкой сутр и картинкой мантр –
а на стыке губ, на кустах ресниц
паутинкой цвёл, танцевать тащил,
выдавал себя щебетаньем птиц,
зажимая рот из последних сил –
чиркал спичкой вдруг, разводил огонь
и дымком лизал синеву стекла,
под поток секунд подставлял ладонь,
создавая топот кошачьих лап –
окунался в жар всё сильней, сильней,
задыхаясь ждал – вот сейчас, сейчас...
– и срывался в крик нерождённых дней,
и взрывался в сон неподвижных глаз

 

 

Старое, старое лето

 

оборвать посредине с презрительным хрустом
сухожилий, потянутых сладко –
как поют соловьи обалденно под Курском
и идёт самогон, как слеза, без закуски,
а с утра было небо в заплатках –
и сослаться на Пушкина или на Пруста,
так просто

это было такое ленивое лето,
много лет тому на, даже странно.
раскладушные дни засыпали валетом,
липли мухами к скрученным в штопоры лентам
и гудели в пустом ресторане,
упиваясь свободой, собой и последним,
как первым

это были такие бесстыжие пальцы –
только пальцы, не губы, вначале –
пробивались травой сквозь поношенный панцирь,
говорили без слов, и притом по-испански,
словно каплями в крышу стучали
и сносили, и звали на волю – купаться
голяком

поднимались на цыпочки к плачущим лицам,
запинались в дрожащих аккордах,
торопились взлететь, чтоб скорей приземлиться
на другом берегу, на крутых ягодицах,
на груди, защищаемой твердо 
отголоском былых репетиций,
до последнего

языком по губам и укрыться за ушком,
пробежаться по капелькам пота –
и туда, где поют соловьи и лягушки,
где играет пастух и танцует пастушка,
и доступные радости оптом,
где слеза самогона, и Пруст (или Пушкин),
и поздно

 

 

Возвращаемся домой

 

Раздеваемся в тесной прихожей,
пальцы слов поправляют неловкость,
холодок по изнеженной коже,
как по рёбрам рассерженный локоть;
босиком по блестящему полу,
дна не видно, и ну его к бесу, 
машет крыльями солнечный голубь –
кто его вместо лампы подвесил?
Или просто очки запотели,
или вынесло вдруг напоследок
из предчувствия мягкой постели
и бессмертного пухлого пледа
через плотно закрытые двери
в безвоздушие зимнего ветра,
в обесформенность бывших деревьев,
в обескрашенность рваного света,
и по льду, как по слипшимся нотам,
оглушающей волей свободы
потащило в разрез горизонта, 
отсекая последние «вот бы»,
обрывая последние встречи
без непрошеных слов и без боли,
кроме той, что сжимает предплечье
и меняет – меня ли? его ли?
И уже непонятно: о ком я,
о себе или просто о теле,
и летят уже первые комья –
или просто очки запотели?

 

 

 

после меня

 

 после меня – крошки

скатерть в улыбках чая

шарф на кровать брошен

видно – забыл, прощаясь

 

после меня так же

как до меня, но только

из-под ресниц влажных

бьёт непослушным током

 

дальше писать должен

кто-то другой – живущий

после меня, боже!

после меня  –  и лучше

 

 

ходить кругами

 

ходить кругами по воде, по сводам неба,
и улыбаться беспричинно и бесцельно,
найдя единственное в мире место, где бы
душа хоть изредка могла встречаться с телом –
и целовать твои опущенные плечи,
просить прощения за мелкую оплошность,
и верить в то, что время снова все излечит...
зачем же плакать, ёлки-палки, это пошло

 

 

на берегу

 

закрыли глаза – и покорно, как будто ждём,
надеясь на то, что будет, а лучше – не,
и пусть где-то там житие, а у нас – житьё
в игрушечном домике на излучине,
где окна устали скрываться от глаз воды,
и крышу срывает вечно по пятницам,
где ветер врывается в дверь, а уходит – в дым,
а ночь забредёт на час – и останется

 

 

ветер, дождь и так далее

 

нищие спят и во сне говорят не по-русски,
дальние страны и странные дали лелея,
пьют из фонтанов и бродят по улочкам узким
тили, фальстафы, джульетты, пьеро, лорелеи.
ветер словами играет беспечно в рулетку,
красное-чёрное, пляшет зеро от стендаля –
дождь утомительно плачет в чужую жилетку –
волны и чайки и скоро вставать и так далее