Грачи прилетят

 

 

 
 
 
Грачи прилетят
 
Хромота и зевота.
Позевай, помолчи.
А весною работа -
прилетели грачи,
 
и обрушились, словно
(укради, спастерначь)...
Нет, не то! Уголовный
распрокудинский плач.
 
И без всяких прикрасы,
на одной красоте,
понимает Саврасов -
это самые те,
 
эти самые ноты
этой самой судьбы -
от гулянки до рвоты,
от любви до пальбы.
 
И с того, что по ляжкам
пот холодный течёт,
с небольшою натяжкой
начинаешь отсчёт
 
колоколен и вышек,
деревенек и зон,
и сезонов одышек.
И - дыханья сезон.
 
Не дойти до крылечка,
не взойти на крыльцо.
Только ветер и свечка.
Только мрак и лицо.
 
 
 
 
Фрейлахс 26 ноября
 
 
                      Н. П.
 
Это не я сказал,
это не ты сказала,
это твоим глазам
снится ресница-жало.
 
Если бы мы могли
вырвать его из нас.
Белый Покров на Нерли,
солнечный белый час.
 
Нерль из грудей течёт,
облако - по реке.
Клезмер в Одессе пьёт
это же в кабаке.
 
Словно похожий вид,
словно звучит псалом,
словно пастух Давид
царствует за столом.
 
Птица белее в траве,
словно любовь, бела.
У неё в голове -
медные колокола.
 
Клезмер в Одессе спит,
видит во сне, что он -
царь и пастух Давид -
слышит какой-то звон.
 
26. 11. 2018
 
 
 
 
 
Вифлеемская звезда
 
               Наташе
 
Небо, небо, ты тише, чем птица,
потому что ты не навсегда.
Но - ответчица, а не истица -
Вифлеемская светит звезда.
 
А ещё нам поэзия светит
и больничная наша тоска.
Но горит, Что горит, и ответит,
Что горит - за судьбу волоска,
 
на судьбу колоска и былинки.
А пока что - до неба пешком
по обычаю и по старинке,
без мешка, если даже с мешком.
 
И не просто пешком, а босыми -
тёплый снег вифлеемский готов
прикоснуться к мозолям и к стыни
и ступней обнажённых и ртов.
 
 
 
 
Тристан и Изольда
 
Хоть это не ночь, и не светит звезда,
хоть "здравствуй" не сможет она мне сказать,
хоть женщину эту уже навсегда,
но этой пластинке нельзя доиграть.
 
Никто не запомнил - зачем и почём
играла пластинка, лоснился паркет,
и даже не зная, что он обречён,
в квартире стоял электрический свет.
 
Стоял, прислонившись к дверям и стене,
порой прислонялся к причёскам и ртам,
к другой стороне, утонувшей стране.
Я тоже ведь мёртвый! Зачем я не там?
 
Зачем, почему ночевали потом,
лежали в постели, боясь шевельнуть
рукою, ногою, налившимся ртом,
боясь быть как все, кое-как, как-нибудь.
 
 
 
 
Долго куришь
 
                              Р. Г.
 
Старый город, домишки и башни,
торфяная слащавая гарь.
Просыпаешься ночью от кашля -
рановато ты начал, звонарь!
 
Впрочем, нету такого закона,
чтоб ничем не платить за жильё
по соседству со строчками Донна
и азовских степей ковылём.
 
Сорок девять не мало, а много!
А когда-то ведь выпала честь -
горожанину из Таганрога -
две четвёрки, которых не счесть.
 
Долго пьёшь - не напиться из кружки.
Долго куришь. И вот - за плечом
встанет музыка в виде подружки
с разводным и Пиерским ключом.
 
 
 
 
Наше
 
                     О. Б-кой
 
Я читал тебя и плакал.
Господи, зачем
колокольчиком прозвякал
месяц-Вифлеем?
 
За окном моим косматы
гривы облаков.
За окном шестой палаты -
лица стариков.
 
А в шестой палате пусто -
только скрип доски,
только вонь гнилой капусты
и больной тоски.
 
Только бродит кто-то ночью,
кто-то - по утрам,
кто-то ставит многоточье,
весит пару грамм.
 
И на старые ступени
(вход во флигелёк)
старый-старый куст сирени
ветками прилёг.
 
Я тебе пишу об этом,
сам не зная - нах?
Потому ль, что быть поэтом -
это быть в слезах?
 
Ну а что поэту ближе,
чем январский день,
запах призраков из книжек,
белая сирень?
 
 
 
 
 
Мой одинокий друг
 
Ни Богу, ни брату, ни сыну,
ни Августу, ни ноябрю
о том, что дотлею и сгину,
не жалуюсь-не говорю.
 
А только - простору и ветру,
в просторе создавшему брешь.
А нищему в шляпе из фетра
скажу - "Напоследок поешь!
 
Вот спелая гроздь винограда,
вот хлеба и сыра кусок.
Вот смотрит с балкона отрада,
и смотрит не наискосок.
 
Она - дорогая актриса,
и нету такого вина
в харчевнях родного Тифлиса,
какого не стоит она.
 
Но ласки её - суеверье.
Ты с нею не ляжешь в кровать.
Одни лишь глазастые звери
придут, чтоб тебя провожать.
 
Коровы с глазами пророков,
ослята с глазами Христа.
И ты не умрёшь одиноко, -
тебе говорю неспроста.
 
Начнутся гроза и рассветы,
начнутся закат и метель,
и лозы обоих Заветов
тебе приготовят постель
 
из самого лёгкого пуха,
из самых пронзительных слёз,
из самого дикого слуха
про площадь цветущую роз".
 
 
 
 
 
Для света и слова
 
Спасибо, родная, спасибо,
что кровь листопадом промокла,
что сердце - и голод, и глыба,
и роза, и ржавые стёкла.
 
За то, что закатною розой,
за то, что закатною ржавью,
за то, что стихами и прозой
уже ничего не поправлю.
 
За то, что бывает так пусто,
темно, беспредельно, и ново,
и чёрная музыка Пруста -
приёмник для света и слова.
 
 
 
 
 
Словно девочка
 
Не пойму, что это значит
(разве кто-нибудь поймёт?) -
сквознячок поёт и плачет,
тихо дудочка поёт.
 
Что-то есть такое в мире,
заменяющее мир -
запах извести в сортире,
свет за окнами квартир.
 
Бесконечность это что ли?
Что ли нежность навсегда?
В глубине венозных штолен
есть хрустальная вода.
 
Есть такое не такое -
зубы ломит, смерти нет,
поцелуя и покоя
и грозы подземной - свет,
 
словно молния приходит,
и уходит в глубину,
словно девочка подходит
ночью к тёмному окну.
Последние публикации: 
Розмарин (11/12/2018)
Кинематограф (19/11/2018)
Джеймс (23/08/2018)
Идиот (29/06/2018)
Месяц русалок (09/06/2018)
По нотам (14/05/2018)
Просто джаз (24/04/2018)
Ederlezi (10/04/2018)

X
Загрузка