Русская философия. Феноменология творения 13. Настройка внимания

  

Итак, два основных фактора мешают прямому восприятию русской матрицы. Первый и решающий – непредметный характер русского, не предоставляющий возможности схватить и зафиксировать себя непосредственным вниманием. Вторым фактором затемнения русского является сверхактивность русской государственности, подменяющей непредметное живое-русское очень даже предметной иконой как бы порождающей это живое-русское российской государственности. Например, деятельное русское движение освобождения двух великих отечественных войн властократия подменяет раздутым до тошноты, напыщенным и помпезным, "гвардейски-победным чучелом" себя самой, стоящей во главе этого освобождения. Хотя по существу единственным средством этого управления было полное пренебрежение жизнями русских людей. Так ради спасения Москвы на подступах к ней было принесено в жертву более миллиона солдат, ради чего даже был сменён слишком мягкий командующий обороной города на более жесткого Жукова. Разница кажется несущественной, однако решающей: что важнее – сохранить солдат или город? Так Кутузов выбрал жизни людей, а не город, Жуков – город, а не людей. Кутузов, как и Суворов, во главу угла ставил "кровь соотечественников", Жуков – военно-политическую стратегию, в которой цена жизни своих земляков не имела значения. Понятно, каким Жукова видел бы Лев Толстой, да и всякий незашоренный наблюдатель.

Тщательно выстроенную властократией стену своего собственного величия, которую ей помогали возводить раньше и помогают сейчас церковь и интеллигенция (в широком смысле этого термина), не так-то просто преодолеть, прежде всего потому, что в русской культуре до самого последнего времени не было свободных от государственного контроля форм коммуникации между людьми; не было горизонтальных связей. Все информационные взаимодействия проходили через фильтр власти, который эффективно отсеивал то, что могло стать основанием для общественного объединения.

Единое информационное поле через интернет создало независимое от фильтра власти движение информации, одним из первых результатов которого стала возможность прямого и непосредственного общения между людьми. Это первая брешь в информационной блокаде русской матрицы.

Первая, но не самая существенная. Ведь за последние два века эту стену преодолевали многие, достаточно вспомнить Н.В. Гоголя, Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского, действительное исследование и разработку русской матрицы которыми мы только-только начинаем узнавать.

Сегодня на завтрак прослушал лекцию Евгения Яблокова в проекте "Академия" на телеканале "Культура" о романе Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита", в которой этот специалист сумел точным литературоведческим анализом романа показать вырастающий из особенностей его построения "русский перевёртыш" (в моей терминологии, конечно). А именно (в моём вольном пересказе): как и в "Мёртвых душах" Гоголя, казалось бы спокойная и обычная жизнь города на некоторое время прерывается странными происшествиями, после чего снова, как ни в чём ни бывало, восстанавливается. Однако некоторым из обычных горожан под влиянием произошедших событий удаётся обнаружить, что эта самая нормальная жизнь оказывается чистой воды мороком, сном, наваждением, в котором всё перевёрнуто, вывернуто наизнанку и представлено в искажённом и неузнаваемом виде. Автор романа настаивает, что в зачёт как человеку, так и истории идут только дела, - "по делам их узнаете их". Однако эти самые дела, то есть собственно истина, в стране-перевёртыше оказываются из ряда вон выходящими, "нечистыми", "дьявольскими".

Вспомните "Прощальную повесть" Гоголя – как восприняли её современники автора и как воспринимают её даже сегодня наши современники, то есть мы с вами? как сумасшествие! Точь-в-точь, как и Мастера с его романом, и Ивана Бездомного с его рассказом о Воланде. Точнее, о "Прощальной повести" вообще никто до сих пор ничего не знает! А когда узнаёт, принимает за чистой воды сумасшествие; даже те, кому более или менее всё равно, что ж говорить о специалистах. В нашей стране правда  всегда принимает форму лжи, потому что ложь уже заняла, узурпировала место правды. Превентивно, заблаговременно.

Более того, действительные дела, например, роман Мастера как угадывание истины, не только  и даже не столько не вписываются в установленный порядок, это-то как раз вполне обычно для нового и живого и случается повсеместно, они из этого установившегося порядка немедленно выводятся. С тем, чтобы на них не могло направиться общественное внимание. И, самое главное в этом эффективном механизме государственной подмены, чтобы на этих "живых фактах" не мог накапливаться общественный опыт, чтобы они не стали основой общественного взаимодействия, чтобы у людей не появились новые и неподконтрольные государству связи. Вот где зарыта собака.

Не накапливая опыта живого действия и взаимодействия, человек не имеет возможности не только развиваться, взрослеть, но даже более или менее адекватно идентифицироваться. Поэтому русские никак не могут узнать, что же такое русское, довольствуясь подсунутыми им сверху представлениями о таинственности русской души, её широте, духовности и т.д. Мы привыкли жить перевёрнутыми представлениями, точнее, мы привыкли жить в перевёрнутом состояниями, так как жить перевёрнутым невозможно.

Поэтому если мне говорят, что я неправ, вру и ничего не понимаю в русском, то для меня это служит достаточно убедительным подтверждением того, что я на правильном пути. И наоборот: если меня хвалят, значит, скорее всего, я вру. Поэтому интересно не то, что мы и так хорошо уже знаем, то есть это самое перевёрнутое, которое можно найти в самом лучшем учебнике или монографии самого авторитетного специалиста.

Интересно то, чем мы действительно живём, но чего не видим.

Интересно то, что собиралось в нас по крупицам живых, но тут же отнятых у нас событий.

Интересно то, что мы не помним, потому что помнить можно только схваченное и рассмотренное.

Интересно то, чем мы живём, но чего не знаем, потому что мы получили его простым фактом своего наследования.

Интересно то, какова наша действительная история, а не внедряемая в нас и замещающая её инсталляция нашей истории.

По крайней мере, интересно мне.

Итак, основная трудность в приближении к русскому – необходимость особой методологии, непредметной по своему характеру. Вот этим и займёмся. Точнее, продолжим, так как именно настройка внимания на восприятие русского положена в основу и удерживается в этом новом цикле размышлений о феноменологии творения.

К этому моменту определилось, что русское непредметно и поэтому не может быть не только исследовано, но даже зафиксировано как в предметном, то есть рефлексивном внимании запада, так и в созерцательном, бессубъектном внимании востока. Кстати, именно поэтому русскую душу так любят называть таинственной, это вполне искреннее мнение западных и восточных специалистов, так греющее нам эту самую таинственную душу. Они действительно не могут схватить и зафиксировать непредметное, поэтому отправляют нашу душу в трансцендентное, мимоходом лишая её трансцендентальности, а вместе с этим и возможности с ней "работать".

А вот нам предстоит именно это – работать с тем, что трансцендентально, но не предметно, или, используя западную терминологию, работать с трансцендентным как с трансцендентальным! В западном мышлении трансцендентное принципиально человеку недоступно, находится за пределами его досягаемости. В соответствии с этим представлением связь человека с бытиём односторонняя и всегда направлена от бытия к человеку, но никогда от человека к бытию. Об этом много, хорошо и точно у Мераба Мамардашвили; например, проясняя этот пункт, он говорил: мы всегда на втором шагу, когда уже что-то случилось, и единственное, что человек может, это усилием втиснуться в уже сейчас происходящее, поймать момент рождения, становления того, что станет законом. На втором шаге. Метафизическое апостериори. По опыту. Очень ёмкое и точное описание западной матрицы как фолкнеровского разворачивания знамени.

Это результат внимания, направленного от человека к предмету.

Последние публикации: 

X
Загрузка