Об отражении как всеобщем свойстве материи

 

 

 

В тезисе об отражении как всеобщем свойстве материи я вижу прежде всего крайне неудачный выбор самого термина «отражение». Для абсолютного большинства людей его значение ассоциируется в первую очередь с отражением зеркальным, а вовсе не с получением и сохранением информации одним объектом при взаимодействии с другим, как это следует из ленинского рассуждения о родственности человеческих ощущений отражению в природе. Использованный Лениным термин только вносит путаницу в головы студентов, изучающих данную тему в рамках вузовского курса философии. Приходится разъяснять не столько сущность сознания и познания, сколько уберегать их от ошибки отождествления физического явления (отражения как изменения в направлении светового потока при столкновением с зеркальной поверхностью) и того, что философы называют репрезентацией (вторичной представленности предмета в сознании человека в виде образов и понятий).

Однако за всякой терминологической неточностью или небрежностью, как правило, скрывается действительно серьезная философская, научная, психологическая и даже нравственно-практическая проблема. Что же стоит за той путаницей с термином «отражение», который по сию пору используют авторы вузовских учебников в разделах, посвященных сущности сознания и познания, при этом стыдливо умалчивают имена Маркса, Энгельса и Ленина, дословно цитируя их положения? Это как с закрытым фанерой мавзолеем Ленина во время парадов, посвященных Победе в Великой Отечественной войне.

«Классовый» выбор в решении так называемого основного вопроса философии (в энгельсовской формулировке) об отношении мышления к бытию в пользу материализма, а значит и науки («ура!»), сыграл злую шутку с марксисткой философией (опять же в ее энгельсовской интерпретации). Вся она построена на упразднении платоновской двойственности мира; мира идей и мира вещей или (что тоже самое) на бытие и существование. Материи был предан статус бытия. Поэтому в советских вузовских учебниках философии – вплоть до учебника под редакцией И. Фролова 1989 года – понятие бытия вообще отсутствовало (исключением было лишь понятие общественного бытия в его противопоставлении общественному сознанию, поскольку весь исторический материализм базируется на положении К. Маркса, в котором используются эти понятия). По этой причине онтология сводилась и сводится до сих пор к так называемой естественнонаучной картине мира, основанной на эмпирически установленных фактах, и начиналась онтология с ленинского учения о материи как объективной реальности, данной нам в ощущениях и существующая вне и независимо от них. Отсюда – заведомо обреченная на провал попытка «объяснить» сознание человека исключительно материальными (читай «физическими» или «вещественными») процессами с использованием тезиса об отражении как всеобщем свойстве материи. Если худо ли бедно это получалось в отношении отпечатков в неживой природе, раздражимости, чувствительности и даже психики в одушевленном мире, то как только дело доходило до сознания человека, то полная невнятность построений становилась совершенно очевидной. Никакие рассуждения о социальности, как о высшей форме организации материи, порождающей сознание человека, не могла скрыть логические несуразности этой концепции. Так, три социальные предпосылки возникновения, существования и развития сознания (труд, общение и язык) загоняли авторов учебников и, соответственно, студентов в «порочный круг», поскольку ни труд, ни человеческое общение, ни слово в принципе не могут существовать без сознания. Было бы логичнее называть сознание предпосылкой труда, общения и языка, а не наоборот. Но суть проблемы даже не в этом: и эту сложность нетрудно объяснить принципом единства противоположностей, в котором каждая из сторон обуславливает другую. Проблема в изначально ложной постановке вопроса о первичности бытия или мышления: типа «кто хозяин в доме?»

Если выводить основной вопрос философии не из положений Ф. Энгельса, а философии Парменида, то смысл его становится совершенно иным.

Онтологически бытие противостоит не мышлению, а существованию, которое как раз и дано нам в ощущениях. На них-то и основываются мнения людей (часто ошибочные). У Парменида-то бытие, в сущности, тождественно Логосу, а потому постигается разумом, а не чувствами. «Ипостасями» этой противоположности выступает оппозиция идеального и материального, сущности и явления, вечного и временного, неизменного и становящегося, вечности и истории, инвариантного и уникального. Но это – лишь производные и потому вторичные аспекты оппозиции бытия и существования. Ведь даже идеальное (как нечто невещественное) наличествует – причем безо всякой мистики! – прежде всего в существовании. Например, отношение. Не суть важно идет ли речь о математическом отношении или социальном, пространственном или эмоциональном. Всё это знакомо каждому как нечто невещественное (нематериальное) и притом существующее не где-то там в мире потустороннего, а здесь и сейчас, и  не вызывает никаких сомнений в своей действительности. А вот относительно «подлинного» бытия – это еще вопрос, считать ли его, как это делали Пифагор, Парменид, Платон и другие мыслители чем-то идеальным, или по другому духовным. Да и вообще хоть как-то определяемым и выражаемым в слове, числе, символе и т. д. Недаром и Плотин, и богословы апофатического умонастроения, и другие мыслители (как на Востоке, так и на Западе) были уверены в том, что бытие, как и Абсолют, есть нечто в принципе невыразимое человеческим языком. Бытие можно и нужно полагать, как это делал Кант, но ничего определенного сказать о нем невозможно. Даже того, есть ли оно бытие, а может быть, его правильнее было бы называть небытием, поскольку в такой «онтологической бездне» никакого различия между бытием и небытием либо нет, либо мы его не в состоянии увидеть и как-то определить.

В познавательном (гносеологическом) аспекте единство и различенность бытия и существования описывается как оппозиция субъекта и объекта в их отношении к истине, ибо субъект познания – это всегда тот, кто взыскует истину, тогда как объект – это форма существования истины, иначе говоря, то, «что есть на самом деле» без относительно к познающему субъекту. При этом наделяемые каким-либо значением число, слово, жест, символ, музыкальный звук, световой сигнал и т.д. – это лишь разные формы существования или «материализации» понятия, то есть разные способы выражения всё того же отношения бытия и существования. Вместе с тем это разные виды языка, с помощью которого каждый субъект выражает своё понимание (или, напротив, непонимание) своего внутреннего и внешнего мира. С помощью языка человек выражает и своё отношение к миру, а это не просто его понимание. Это – смысл как значимость и ценность всего, что доступно субъекту в его интуитивном и чувственном восприятии, представлении и воображении.

В этико-аксиологическом (и, как следствие, в праксиологическом) плане противоположность бытия и существования, идеального и материального, субъективного и объективного, истинного и ложного выступает для человека как добро и зло, которое всегда по сю сторону бытия.

Изначально, или априорно, субъект пребывает «по ту сторону» не только добра и зла, но также истины и заблуждения. Поэтому проблема состоит не в том, чтобы сбежать «по ту сторону добра и зла» (несбыточная мечта великого философствующего поэта), чтобы очутиться в царстве абсолютного ничто, нирваны, райского забытья, стать Сверхчеловеком и т.п. Это рецепт для тех, кто не имеет сил и мужества существовать и при этом быть в данной ему реальности. Проблема состоит в том, чтобы вырваться (вернее, всякий миг вырываться пока хватает сил) из этого царства сумеречного разума и жить, так сказать, на яркой стороне бытия. Проблема состоит в том, чтобы жить, сгорая заживо, во всей доступной человеку полноте бытия и его изначальной свободы. Жить, не иссушая себя бесплодными поисками смысла бытия, а быть живым и безусловным воплощением этого смысла. Для этого вовсе не требуется быть равным Богу, а тем более «убивать» Его, чтобы потом заменить Его собою с целью уничтожения этого мира и сотворения нового по своему разумению, а, точнее, глупости. Достаточно быть тем, кто ты есть. Дело-то не в масштабе личности или социальном статусе человека и его возможностях. В конце концов, абсолютный минимум и абсолютный максимум, как об этом писал еще Николай Кузанский, тождественны в Боге.

Но вернемся к отражению как всеобщему свойству материи и одновременно объективному основанию сознания человека. То, что сознание было бы невозможным без присущего материальным объектам свойства воспроизводить черты и признаки других столь же материальных объектов, я нисколько не сомневаюсь. Как нет сомнений относительно всеобщности этого свойства материи. Но сводить сознание человека к этому свойству материи было бы равносильно тому, чтобы приписывать телевизору, показывающего диктора, разум этого диктора. Аналогичным образом обстоит дело и с так называемым искусственным интеллектом, который корректнее было бы называть искусственным аналогом человеческого интеллекта. Думает не машина, а ее заказчики, создатели и, конечно, те, кто использует эту машину, преследуя те или иные цели, часто весьма далекие от нравственных.

Сознание человека – это своего рода «мостик времени» между бытием и существованием (Кант неслучайно называл время формой мысли). Причем мостик со встречными взаимопроникающими потоками. Со стороны мыслящего субъекта, обладающего трансцендентным «Я» как представленностью бытия в человеке, всегда присутствуют:

- гуссерлевская интенциональность, т. е. направленность на предмет;

- априорные формы чувственного и рационального познания, исследованные Кантом;

- способность ощущения, восприятия, представления и воображения.

Кроме того, обязательными условиями сознания являюся интуиция как способность «схватывать» сущность вещи, и память, позволяющая «пролонгировать», или удерживать, какое время получаемую информацию о том или ином предмете.

Со стороны объекта – прямое или опосредованное воздействие на органы чувств человека. Вот тут как раз и имеет место то самое апостериорное (т. е. в результате чувственного опыта) «отражение», или способность к репрезентации, о которой речь шла выше.

Таким образом, «отражение» (употреблю этот термин, раз уж стали так называть это свойство материи) есть обязательное условие наличия у человека сознания, но условие недостаточное. Без перечисленных выше априорных свойств и способностей человека никакое «отражение» никогда не могло бы превратиться в человеческий разум. Но вопрос о причинах этих свойств неизбежно приводит нас к понятию бытия, о котором мы ничего определенного сказать не можем, но мы можем интуитивно констатировать его присутствие и потому должны дискурсивно полагать его наличие. В противном случае любая «картинка» мироздания «повисает в воздухе». Бессмысленно и беспомощно.

Опорой всякого мировоззрения (научного, религиозного, философского), как это ни парадоксально, может быть только вечная тайна. А мировоззренческая позиция каждого, которая зависит от личных предпочтений, нравственных ориентиров, исторической эпохи и социально обусловленных интересов, во всех ее возможных вариантах: материалистическом, объективно- или субъективно идеалистическом, атеистическом или религиозном – это в данном случае уже «дело десятое». 

Уж если допускать наличие в философии некоего основного вопроса, который  имел бы действительно инвариантный характер (как говорится, «для всех времен и народов»), то я бы сформулировал его так: это вопрос об отношении существования человека к тайне его бытия. В сущности, именно об этом с древнейших времен и до сего дня философы размышляли и спорили друг с другом, отстаивая самые разные точки зрения, каждая из которых по своему оправдана и потому имеет право на существования, но никогда не имела и не будет иметь монополии на абсолютную истину, ибо речь идет о вечной тайне – тайне бытия. А если нет этого вопроса, то нет и самой философии. Есть лишь частные, ситуативно обусловленные суждения по каким-то отдельным сторонам жизнедеятельности человека.

X
Загрузка