Credo

 

 

 

Всё-таки я – сторонник философии всеединства, хотя и не в соловьевском религиозно-мистическом духе. Скорее, в гегелевском, где дух – это единство воли и разума. Но мне и этого мало. Поэтому вспоминаю четыре несводимых друг к другу стихии Эмпедокла (огонь, воду, землю и воздух), из которых ни один элемент (компонент) не является главным. Главное – их целостность. А приводят их в движение противоборство любви и ненависти, единения и раздора – противоборство Эроса и Эриды.

Огонь, вода, земля и воздух – это метафоры того, что сегодня (применительно к физической реальности) называют отношением, энергией, материей (веществом) и информацией. Но для меня важна не просто комбинация этих четырех стихий-метафор, а их непрестанное взаимопревращение и взамообусловленность, когда воля (энергия) рождает чувственность (материю), чувственность – структурность  (информацию), структурность рождает идею (как отношение), а идея обусловливает собою волю (энергию, как разность потенциалов, присущую всякому материализованному отношению) и так далее «по кругу».

Такой вот вечный круговорот пребывания в посюстороннем мире, в котором ничто не существует без своей противоположности. О каждым из «четырех корней мироздания» мы говорим, обязательно имея в виду его антагонист/источник. Здесь отношение предполагает существование материи, а материя – существование отношения; энергия предполагает существование информации, а информация – существование энергии. Можно даже сказать на манер Гегеля, что истина и смерть отношения – в материи, а истина и смерть энергии – в информации. И наоборот.

По крайней мере, я так себе представляю посюсторонний мир. Что касается Творца этого мира, то никогда и никому невозможно будет доказать ни того, что он есть, ни того, что его нет. Можно лишь выбрать какой-то из двух вариантов, поверить в него и с этим жить. Это касается и мира потустороннего (проще сказать, загробного): я не могу ни отрицать его бытие/небытие, ни утверждать. Это вопрос желаний и религиозной веры. Конечно, я бы очень хотел, чтобы он был, и притом был бы ко мне снисходителен и ласков. Но от моих «хотелок» ровным счетом ничего не зависит: ни само бытие/небытие потустороннего, ни его характер (нордический или нежный).

В моем понимании, свобода – вещь посюсторонняя. Пусть даже в ее слиянности с необходимостью, естественным законом. В отношении же потустороннего мира уместен только фатализм (в смысле неизбежности смерти и отсутствия свободы выбора). Мы можем лишь – вопреки здравому смыслу – надеяться и верить в царствие небесное или блаженство и забытье нирваны. Вот он акт почти безусловной свободы, порыв к свободе абсолютной, если чем-то и детерминированный, то только моим желанием, но и оно «не с неба свалилось». Оно всегда обусловлено человеческой психосоматикой.

В одном я уверен: полагание моего Я – это результат интуитивного восприятия подлинного бытия, стоящего за миром явлений. Как его ни называй: Богом, Абсолютом, Ничто и т.п., но обязательно интуитивно самоочевидным и вместе с тем невыразимым. Апофатикой можно лишь прикрыть кантовский агностицизм. Но невыразимость бытия, вовсе не означает его сомнительность. Бытие – это даже не вопрос веры или хотя бы кантовского полагания. Это перманентная интуитивная констатация самого очевидного, что только может быть, - нашего бытия (во всяком случае, пока мы живы).

Мир вещей-самих-по-себе – не в «загробном царстве» и потому было бы неверно называть его потусторонним. Мы точно принадлежим к этому миру уже здесь и сейчас. А вопрос о том, где он (по сю или по ту сторону), по-моему, вообще лишен смысла: об этих сторонах можно рассуждать лишь применительно к миру явлений. Полагание Я легко приводит к тезису о том, что моё Я – это ЕГО, как Личности, проявление через меня. Хотя этот тезис совсем не обязательно предполагает, будто я - это Бог (или Бог - это я).  Тезис вполне может быть ограничен утверждением лишь присутствия Бога во мне. Мое Я и Бог – разные и отнюдь не равновеликие субъекты (напомню, что латинское слово sub-ect буквально означает основание того, что есть). Но мы, возможно, проявляем себя друг через друга. Хотя, конечно, это вопрос веры. Доказать тут ничего невозможно.

Для меня проявленность бытия в нашем Я – исходный пункт в понимании личности, бытие/небытие которой я признаю за каждым человеком. Хоть за гением, хоть за дебилом. В этом смысле все равны, но не перед Богом, а перед самим собой. И тут не важно герой это или подонок, праведник или грешник, сильный или слабый, свободный или раб, образованный или нет, самостоятельный или ведомый, гордый одиночка или человек толпы, бунтовщик или конформист. Все эти, как и другие характеристики, личность приобретает в силу как объективных (природных и социальных) факторов, так и индивидуальных особенностей.

И то, и другое есть единство необходимости и случайности, но в которой являет себя (как говорится, по определению) свободный и безусловный Абсолют (то, из чего всё проистекает). Именно поэтому Лев Корсавин определял личность не как единство биологического и социального, а гораздо шире – как нечто телесно-духовное, как подобие христианской Троицы. В противном случае, не могло бы быть и свободной в себе личности. Были бы невозможны совесть, мораль и право. Не существовало бы нравственного осуждения и юридически определенной вины. Люди не терзались бы религиозным чувством греховности.

Вопрос о бытии личности – это не вопрос симпатий/антипатий. Как ни странно, низменность, греховность, слабость, обособленность или «стадность» и, наконец, конформизм – это тоже варианты свободы. Причем, не какой-то «идеальной», придуманной, а самой настоящей и потому зачастую просто отвратительной, злой, опасной и мучительной, как для самого человека, так и для других людей. Так, конформист потому им и является, что он таким способом сохраняет в себе себя, свою личность. Пусть даже (подобно проститутке, живущей продажей своего тела) путем  «самопродажи» личности. И преступника судят именно потому и только тогда, когда за ним признают личную свободу и, как следствие, ответственность (в противном случае его просто прихлопнули бы как назойливую муху безо всякого суда и сожаления).

Можно сколь угодно отрицать личность в другом, но ни один самый жалкий или мерзопакостный (для кого-то стороннего) человек не отрицает ее в себе самом по той простой причине, что для него-то она самоочевидна. Другое дело, что это может быть личность не с ликом божьим, а отвратительной «харей», как выражался Лев Корсавин.

Явленность в каждом человеке подлинного бытия, его экзистенция, – это тот «обязательный минимум», отталкиваясь от которого человек имеет возможность стать личностью духовной. Духовность вообще может быть результатом исключительно свободного выбора. Можно заставить человека быть законопослушным и даже нравственно пристойным, его можно приучить к самому строгому соблюдению религиозных обрядов, но его нельзя принудить быть духовным.

Духовность – это та планка, которую человек может установить себе только сам. Тот идеал или даже анти-идеал (с точки зрения принятых в обществе моральных норм), который человек рождает своим свободным волеизъявлением. Если душа и «обязана трудится», то это обязательство человека исключительно перед самим собой. И никто за него не может выполнить ту работу, которая необходима для достижения этой планки. Или хотя бы для движения к ней.

Наконец, о качестве, или содержании идеала. Это вопрос о том, какому богу молиться? Или, напротив, отрицать само бытие Бога, оставив за собой право «назначать» на эту роль всё, что или кого угодно. Но – при всём кажущимся многообразии культов (есть, например, церковь вездесущего и неуловимого Googl-а) на самом деле выбор невелик.

Например, мы можем обожествить природу и получить язычество с его фаллическим культом и почитаем духов своих предков. Обожествить свое тело в этом природном мире, и тогда станем поклоняться своим потребностям в еде, сексе; поклоняться успеху, власти, «золотому тельцу» и даже своим правам и свободам.

По форме – это свободомыслящий атеизм, который иногда называют научным реализмом, но в пределе – этот путь может привести нас (а многих и приводит) к сатанизму. Поэтому удержаться на позициях нравственности в атеизме почти невозможно. Тут необходима во всех отношениях сильная, почти нечеловеческая личность (в сущности, Человекобог).

Мы можем поклоняться традиционным богам, столь же милостивым, сколь грозным и карающим. И даже усматривать в этих богах (или Боге) исключительно дьявольскую злокозненность. И тогда предметом нашего поклонения будет всё тот же Сатана.

Наконец, обожествив свои личные (телесные и душевные) страдания и свою надежду, можем поверить в распятого и воскресшего Богочеловека с его проповедью всепрощения и любви не только к своим ближним, но и к врагам своим.

 

__________

От редакции

Уважаемый читатель, мы готовы рассмотреть публикацию Вашего Credo, если таковое сформировалось, и Вы готовы его изложить.

 

X
Загрузка