Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

            

…Тысячи воспоминаний ощущения одиночества, и неистового желания чтобы кончилась, либо непогода, либо мысль.

Возможно, что после него[1]останется лишь бесформенный сонм осколочных прозрений – болей, разбившихся о мир – лет, прожитых в одну минуту – незавершенных и замерзших строений – громадные труды, предпринятые одним махом, и уже бездыханные.

Но все эти руины содержат каплю от розы. /1894[2]/

 

* *

 

Море, для меня – ощущение в носу и легких, простор, дыба волн, воздушный напиток, величие, запах, глубокий и щетинящий, растение – пахучее и большое, размашистое. (1897).  

 

* *

 

 

Скрученото, что твердо, нежно и горячо, (дева)

Гладкая и подвижная, жгучим воздухом пышет,

Земля дыбится, вся несет меня

Протяжение прохлады, протяжение тепла, форма, поддающаяся изменению силой –

Неподвижное странствование – стремиться в дол – острой макушки

Сладостный камень – отпить.

Мысль сблизиться, порыв сломить, вздох чтобы слиться.

И не... Вздох, дыхание, мысль!

Вся объятая благим и лучшим, борьба разжигается,

Слияние; вновь одиноки; одиноки – возвышаемся

Одиноки – уже не думаем, одиноки – хотим, одиноки – пребываем.

 

 

* *

 

Осень –

Размокший грунт, грязь с зеркальными в ней лужами; роскошные остатки и прахи везде на поверхности воды и на тверди.

Воздух – сладостный, прозрачный, мягкий, глубокий, острый.

Стройность всего, дымкой подернутая даль, прозрачная тяжесть неба.   

 

 

* *

 

Малларме мне вчера (14 июля 98) в Вальвене: "Пшеница – это первый удар кимвалами осени по земле". 

 

 

* *

 

Ночь. Огромное нечто, темное и безмолвное. И в ней – изнемогающие мириады, пух сияний, слабые звучания.

Работа всех этих насекомых? – сверлящих, буравящих, пилящих, изнашивающих ночь.  

Ночь, ноктюрн… но действительно под сурдинку, с ее миллионами отблесков, незаметных или явных – звездное сияние, струящееся со всех сторон – столь "вселенское". Бесчувственная тишь, безмолвие всего, монотонный гул насекомых. Бесшумный ветер, провисание листьев, так сильно на меня действующее, влага. –

Психология ночи.

Усугубления. Сон

тающие края ночи.

Молнии – громадные

превращения мертвенно-бледные.

 

 

* *

 

Солнце плавится и тает, льется на купола и черепицы – в великолепном мареве сонмища крыш. (1899).

 

 

* *

 

Звезда

 

Сквозь равномерно матовое темно-синее с черным остовом небо проглядывает нечто бесконечно нежное, живое и возвышенное, сопутствуемое блеском, отдалением, чистотой, проникновением, изяществом, уединенностью – присутствия –  (1900)

 

 

* *

 

Осень – ты пример нетленного предмета, которым хотелось бы быть.

Золото в ледяном воздухе, пронзительное свершение, ощущение, что свет – не тот, что был обещан летом; будущее, переживаемое как воспоминание; огромная перемена, как статуя и модель всех изменений; бесят – – пронзают меня.

 

 

* *

 

Громадная туча поверх луны – чернильно-серебристые мутности, перекошенная маска, и вокруг – неподвижный небосвод с вкрапленными, как ввинченными в него, звездами... Вспоминается детская поэзия с тысячей приблизительных уподоблений туче – тысячей верблюдов, чудовищ, стран – а ведь значение вот этой, мощная и поистине безграничная ее поэзия, именно в ее бесформенности, неподвластности слову – безобразии.  /1906/

 

 

* *

 

 И теплые еще, словно живые тела – камни эти.

 

 

* *

 

Дерево – гигантское тело между тонкостью его подземных начал и утонченностью его воздушных последствий.

 

 

* *

 

Бийянкур[3].

Пейзаж... химический. Солнце – ноябрьское, как бы случайное – некое неповторимое переживание. И – совокупность деревьев, дыма, рассеяния, их разобщенность в момент исчезновения, Сена – все это, без какого-либо отношения к моему сегодняшнему я, представляется в виде мгновенной системы. Качество света, где все предметы казались одной природы и хрупкости. Все сводилось к игре освещения: чуть больше, чуть меньше, это меняло все – как в зале, где все пространство – блеск его, тысячи присутствующих дам, подчиняется нечувствительной воле того, кто управляет светом.  /1906/

 

 

* *

 

Столь легкая нынче весна, что, кажется, я самого себя переживаю.

 

 

* *

 

 Пейзаж

 

Необыкновенно благоприятные условия – неизвестно какие: бури ли под другими небесами, не знаю – обусловливают, здесь, людской и вместе с тем сверхъестественный покой и ясность взора: песок, абсолютно отличимый от воды озера, под которой он беспримесно простирается, золотистый после некоторого рубежа; вода отдельно и отражение берестяной лодки в ней; воздух. Столь четкое разделение двух веществ приводит в восторг меня. На ногах в лодке мужчина в белой тоге. Огромное растение вьется и вздымается на песке, под конец, воздевая к самому лику Солнца мощный и цельный букет гигантских, бесконечно растопыренных ластов. Такая чистота воздуха равноценна прозрачности самого светлого дня Творения. Я жду на этом побережье художников раннего Египта, самого Фалеса и еще одного спокойного мужа, дабы отобедать с ними большой сваренной рыбой и поделиться всем, что мы знаем.

 

 

* *

 

Очнувшись со сна, на ногах в темноте, среди отсутствия всего остального.

Сонный, бесчувственный на солнце, в средоточии окружающих звуков, цветов. /1910/

 

 

* *

 

Генуя[4], кошачий город. Темные закоулки.

Идет безостановочное строительство – с XIIIвплоть до XXвека.

Город, открытый взору и одаренный самосознанием, поддерживающий тесные отношения с родными морем, скалой, шифером, кирпичом, мрамором; в неустанном противостоянии к своей горе – Американской, со времен Колумба.

Смертельная скука, обычно, от инженерных сооружений – меньшая, в Генуе.

Конусообразные холмы со святилищами на верхушках – темно-зелеными.

Розовые колечки, светлые зубки, гнездящиеся домики.

Склоны под 45 °, конусы и тени.

Позади – monteFascieи его серовато-розовые общие слоновьи тона.

Улочки. Стаи детей кружат вокруг бедных проституток, голых и полуголых, продающихся тут же, перед открытыми комнатами. Элементарная проституция  сродни мелкой уличной торговле: эти продают свою природу, соседки – каштаны, инжиры,  громадные золотистые торты – гороховые фаринады. Вступаем в непроходную жизнь этих темных проулков, как входим в море – с его дремучим океанским дном и диковинным обитателями.

Впечатление, что мы в арабской сказке. Крепкие запахи. Торопливые прохожие – на мраморе, исполосанном резцом. Ближе к холмам улочки круто взмывают, украшенные лентами из кирпича и гальки. – Кипарисы, крохотные Купола, frati[5]. 

Ароматные кухни. Гигантские пироги на гороховой муке, невероятные смеси, сардины в масле, яйца вкрутую, замешанные в тесте, пироги со шпинатом, жареная рыба... Поистине очень-очень древняя кухня.

Генуя перед нами – точно шиферный карьер.

 

 

* *

 

Navicelle[6].

Лаваньские тартаны – уколотые пятью остроконечными парусами, расходящимися в стороны – утяжеленные кирпичом и фруктами, утяжеленные и окрыленные – в морском просторе.

 

 

* *

 

MonteFascie– 834 м, мощь – цвета монашеской рясы – спуск широкими пологими складками – высится над всем, но не взметается – опускается, но не вздымается. Монашеско-воинский профиль. – Неразговорчивая. Тихая и лысая, плавная и умеренная во всем своем массивном облике – несет дозор над городом, звукам, сиренам, петухам, колоколам, дымам которого она как бы внемлет, но никогда не отвечает.

Дать к этому массиву детальный топографический этюд. Блажен тот, для кого письмо – облегчение!

Человек отвечает за все свои ответы – откупается всеми доступными ему средствами. Рисует, живописует, пробуждает словарь.

Что значит эта потребность самовыражения? Кто его испытывает во мне?

Сообщаться. Продлевать. Фиксировать. Восстанавливать?

 

 

* *

 

Колокола, что напротив меня. – Две сестрицы[7]. – Теперь у меня с ними налажено знакомство.

 

 

* *

 

Колокола... Генуэзские колокола. Тан, ти-рин, тан-тан... сижу, взгляд устремив на колокол, раскачивающийся метрах в ста от меня, отвлекшись их звоном, с пером в повисшей руке, готовой – к чему? – Бездумье. И лишь – желание, потребность, инстинкт, фантом писания. – Писания чего? Стена отзывает взгляд к своим ромбам.

 "Мечтаю о совершенстве стилей". И – этот детский симптом скуки, первичный прием вселять минутный идеал в горизонт малейшего момента праздности, странное неумение дать мирно иссякнуть дню; и – времени, гордыне, существу, коими мы являемся, ощутить и вынести друг друга... какими они есть.

Тан, ти-рин, тан-тан – скорее отпевают, нежели отбивают часы. Жидко –  бесконечной жидкостью истекают эти ноты... Низкая, высокие – на всех этажах пространства – как если бы повсюду обитаемый воздух внезапно пробуждался, начинал чесаться... очищаясь от блох, щетинившись от им самим издаваемых звуков.

Золотистая атмосфера музыки. Напряжение струны. Миф души.

Душаимеет место лишь в момент напряга.

Душа – событие?..

 

 

* *

 

Italianità.

Простота жизни – внутренняя нагота – потребности, сведенные до минимума – чувство реальности, достигающее существенного. Угрюмый фон и непринужденность, но вечно бдительная. – Беззаботность и... вдумчивость. Таинственность.

Пессимизм, всецело опровергаемый жизненностью. /…/

 

 

* *

 

Активная полуденная праздность. Солнечное раздражение.

 

 

* *

 

Коршун[8], бросившийся в Арно, в окрестностях Пизы – против солнца.

Светло-желтая сеть погружается в воду – желтоватую и – теплую (на глаз).

Слияние тонкой сетки с жидкостью; мутное золото, тень рыболова и сети на золотистой поверхности илистой воды. /1910/

 

 

* *

 

Багаж. Билеты. Разменять деньги.

–  В жизни нет ничего более необыкновенного, как не придавать никакого значения вещам, не имеющим никакого значения.

 

 

* *

 

В "моей" комнате.

С одним окном – здоровущим оком, в котором я нахожусь.

 

 

* *

 

Мухи.

…жить – помаленьку. –

Что может быть труднее? –

Невыразимое оживление мух, комаров. Зернышки чистой энергии. По синеве стекла, целиком скомпонованного из солнца – бегают, сталкиваются: слетают с него, воротятся – с глухим сухим негромким стуком и звуком жаренья крыльев. И чем нас больше, и чем резвее мы, тем лучше – считают они. Какое нетерпение, какое опережение блаженства – бегать по этой прекрасной безупречной вертикали, по этой пыли безумных алмазов, этой огненной паперти атомов; необходимо, до прихода смерти, и до вечера, обойти все точки стекла, описав наиболее причудливые кривые. – Что было бы, если от каждой оставался след?..

Им вменяют, что они не прочь слететь на мусор и, главное, оттуда снова к нам являться. Чем они отличаются от прочих завсегдатаев места.

Муха, муха-бродяга, назойливая, уму непостижимая, как испокон веков неподвижная, символ среднего движения и стационарного равновесия...

Однако – никакой потери времени у мухи. У животных не бывает бесполезных действий.

Все движения получают соответственную компенсацию в балансе их органической длительности.

 

---