Опять Нора, опять...Цюрих в Джойсе

Таra street.

J. Joyce, Ulysses

У меня за щекой – швейцарская карамелька. Вечереет. Бреду по берегу
Цюрихского озера. Форма его – кинжал, смысл его –
излишество. Город оставался бы точно таким же, не будь в нем этой
воды.

Вода оставалась бы точно такой же, не будь города по обеим ее
берегам. Электричество не особенно вторгается в пейзаж. Здесь нет
времени, и его здесь слишком много. Швейцарские часы таковы,
что почти исчезают на руке. Это часы вообще, символ часов.
Корпускула – больше, чем корпус.

В романе про современного Одиссея слово Швейцария не упоминается ни
разу. Эта страна – сама по себе излишество, ибо даже имени
ее нет места в (относительно) современном мифологическом
пространстве.

Жить, не замечая лишнего своего, – не в этом ли мудрость? Я не умею;
дожидаюсь мгновения, когда вода и воздух принимают
одинаковый оттенок – индиго с жемчужным налетом; откладываю образчик
на память, ибо фотоаппарат неминуемо все исказит; и
сворачиваю на Seefeldstrasse, чтобы сесть на трамвай.



Цюрихское озеро. Фото автора.

Трамвай в Цюрихе был всегда. Ноев ковчег, кажется, тоже. Если я не
путаю его с Вавилоном. По дороге, мимо кустов, казино и
настоящего китайского домика, натыкаюсь на многочисленные
компании того особого смуглого габитуса, который не оставляет
сомнений – сейчас ветер донесет вульгарно-пленительную речь, и я
забуду, что это не Рио де Жанейро, и, значит, удвою
бдительность.



Дж. Джойс в матросском костюмчике,

в возрасте шести лет

Seefeldstrasse – не лучшая улица города. Даже то обстоятельство, что
именно с нее управлялась добрая четверть марионеточных
передвижений дублинского еврея, не делает улицу ни более
дорогой, ни более шикарной, ни более привлекательной для глаз.
Значит, трамвай и воду никак нельзя назвать излишеством. Если уж
быть совсем честным и вспомнить все матросские костюмчики и
капитанские фуражки, и всю наследственную финансовую
неразбериху, то станет ясно, что... Уже стало.

По человеку не должно быть видно, беден он или богат. Нора Барнэкл,
что и говорить, была роскошной дамой. Ждет Пенелопа, не ждет
ли... Любимая всеми жена – лишь на такой и стоит жениться,
ибо интересен чужой интерес. Когда б не женихи, что тебе до
нее, хитроумный?

Боги наказывают слепотой тех, кто ленится разлепить веки или тех,
кто распахивает их слишком широко. Демиург, с пиратской
повязкой то на одном, то на другом прооперированном глазу, как и
голем его бумажный, не засиживается на месте. Можно было бы
назвать немало адресов, но это слишком скучно.

Доля твоя – скитания, Улисс. Можно ли избежать их? Конечно! Никто не
гонит тебя. Ответ неотчетлив, пифия. Повтори же: можно ли
избежать их? Невозможно, ибо в них доля твоя.

Но не в Элладу направлены стопы твои, ибо Улисс ты, не Одиссей.

Брата зовут Станиславом. У детей – итальянские имена. Это так обычно
в Швейцарии. Почему Цюрих? Насчет того, почему Швейцария,
хотя бы имеется официальная версия.

      What did you do in the Great War, Mr Joyce?
      I wrote Ulysses. What did you do?
      
      (Tom Stoppard, Travesties)



Дж. Джойс в кепке яхтсмена

Все дело в английском твиде. Место его – на цюрихской Bahnhofstrasse
– вокзальной улице, которую одобряют, помахивая над панелью
шанельными сумочками, взыскательнейшие леди. Цюрих – самый
элегантный из швейцарских городов и, значит, самый никакой.
Ибо элегантность есть размывание врожденных свойств.
Английский твид есть английский твид – упорядоченная смесь,
правильная пестрота.

Дж. Джойс в кепке яхтсмена

Нора была очень, очень элегантной дамой. Этот город – для нее. В
самом центре, между Mюнстером и Фрауенмюнстером – деревянный
бель-эпок Фрауенбада – дамской купальни. Роскошная нега
дамской наготы, сераль невидимого господина, меж серьезных
пейзажей протестантского города.

Oпять тема воды. Дочь Лючия была красавицей, в мать, и – как
современно! – фотомоделью. Диагноз поставил лично доктор Юнг, уже
заложивший основы своей империи в Кюснахте, на берегу все
того же озера. Смирение... Отец не смирился.

Кстати, как религией? Католическая церковь - одна, стоит на горе. Но
не на той, по которой К. Бальмонт взбирался к Е. Андреевой
с мятой коробкой конфет в кармане мятого пиджака, а на той,
на которой университет и ЕТН (буквы латинские). Да и при
чем, собственно говоря, русские?

Русские всегда при чем, ибо пломбы еще не было, но вагон наверняка
уже был. Впрочем, швейцарскую полицию больше беспокоили
румыны. Священная корова – да-да, именно так! - громко мычала
картонные гимны. В Первую Мировую в Цюрихе было довольно
весело, но между войнами все-таки предпочтительнее Париж.

Повторение есть и фарс, и миф. Во Вторую Мировую в Цюрихе было
мрачно. Золото в подвалах банков, правда, не превратилось в
черепки, и вполне зелены были домысливаемые за холмами альпийские
луга, но народ был испуган, плохо одет, не очень сыт и мало
надеялся на спасительный нейтралитет.

Не горек ли хлеб был? Не отравлен ли? Цюрих вошел в естество не
деталью, не плотью, но ядом. Смерть мифографа на столе, во время
полостной операции, и похороны на кладбище, рядом с
зоопарком, если и можно превратить в миф, то какой-то уж очень
архаичный, эпохи человеческих жертвоприношений.

Были ли они в Ирландии? Друиды говорят – нет, христиане говорят –
да, повторяя за язычником Цезарем. Конечно, были. Ибо и теперь
без них не обходится. Разница лишь в том, что теперь они
гораздо кровавее и бессмысленнее.

На букве «Т» список ирландских имен норовит оборваться, вымученно
скатываясь к Uilliam. Но мы же знаем, что это значит.
Англичане – не потомки данайцев. Остановиться, не договорить. Не
посягать на букву «о», ибо в ней завершенность. На «онн» Оссиан
слишком ярок, на «омикрон» - Орфей.

Не миф, но абстракция мифа. Не Тара – древняя столица Ирландии, но
улица Тары в Дублине. Язык – настоящий – забыт. Что там с
молочницей? Мы говорим на новоязе, ты и я. Ты рассказал бы
сказку о жене-скиталице, но нету сказки такой. Не первый взгляд
– второй – интересен. А третий – уже не очень, но что за
дело до этого любителям мета-мета-мета...? Это мечта
яснополянского исполина – в подробностях описанный день, хотя ни жида,
ни эллина, он бы, пожалуй, не одобрил.

Разве можно сердиться на Цюрих, на абстракцию? Но и абстрактные
понятия меняются со временем, и метаморфозы, пожалуй, пришлись
бы по душе и Джеймсу, и Норе. Уже и сын, неподалеку от
зоопарка... Бывшие буржуазные дома, ветшая, становятся богемными.
Бывшие богемные рестораны – буржуазными. Jacket & tie
required. Все абстрактно.

От купленной на цюрихской барахолке книги «Portrait of the Artist as
a Young Man
» отваливается обложка, сколько ее ни
приклеивай. Отваливается и теряется сразу.

Хочу ли я, чтобы река жизни вынесла меня к Цюрихскому озеру? – да.
Поселюсь ли я там, если будет выбор? – вряд ли.

Я иду вдоль виноградников – маленькие, голые кустики. Если не знать,
что это такое, догадаться невозможно. За щекой у меня –
швейцарская карамелька.

Цюрих-Бордо

X
Загрузка