Магирус

Коля Бац

Был у нас грузовик в армии. Колеса у него с минусовым развалом, ну, не прямые то есть, а под углом. «Магирусом» назывался. А дурочку ту я и не помню, как звали. Может и не знал ее настоящего имени вовсе. Она здоровенная была, высокая дылда, и не то чтобы толстая, но крепкая такая баба, и от веса, значит, ноги у нее в коленках внутрь прогибались, как колеса у грузовика этого. Вот мы ее Магирусом и прозвали...

Магирус целыми днями вертелась у входа в казармы. То есть она даже не вертелась, а стояла столбняком, как изваяние. Придет, встанет прямо напротив ворот, через дорогу, и стоит. Смотрит. Я долго не мог понять, чего она смотрит? Думал, может брат у нее тут служит, потому как предположить, что у такой дурехи страшной муж или там возлюбленный какой смешно даже как-то. А потом, когда сам на входе дежурил, стрелял у прохожих сигаретки, заметил вдруг, как она на офицерика нашего смотрит. Офицерик весь такой молоденький, смазливый, и глаза у него даже на солдат смотрели так добро и грустно одновременно. Только он у ворот появится, Магирус сразу за подол юбки хватается, мнет ее, а ноги, как у ребенка в коленках сжимаются, будто ей приспичило. И лыбится вовсю, ни дать, ни взять Гагарина воочию увидела.

Я на нее смотрел, смотрел, а потом и думаю, а чего с дурехой-то не договориться? Ясно, что не красавица, но с другой стороны не такая уж и страшная. Жить можно, тем более, что и не под одним кровом. И в следующее дежурство я ей, значит, свищу и пальцем к себе маню. А та смотрит на меня в упор, улыбается. И ни с места.

– Иди сюда! – кричу ей.

А она смотрит и улыбается.

Ладно, не идет гора косолапая к Магомету, Магомет пойдет к ней. Перебежал я улицу, оглядываясь, чтобы начальство не заметило, и говорю:

– Слышь, красавица, тебе офицерик наш свиданье назначает, приглянулась ты ему...

А она смотрит на меня и все так же улыбается, будто давно знала, что так оно все и выйдет.

– Приходи сегодня вечером на полигон. Там в поле бункер есть, знаешь? Там он тебя ждать будет.

Смотрит. Улыбается.

– Ну так че ему сказать-то? Придешь, или как?

Я уж подумал совсем плоха, ни черта не понимает, только улыбаться и умеет, но она вдруг кивнула и тоненьким таким голоском говорит:

– Приду.

После вахты я помылся, сменил портянки, сам себе улыбаясь, мол, вот ведь, на свидание собрался... Иду по полю, а оно желтое все от одуванчиков. И думаю, одуванчик, он ведь как гусеница. Сначала он гусеница, а потом в бабочку превращается. Значит и у одуванчика должно два имени быть. Одно, когда он желтый, на гриву льва похожий, а другое, когда он в своей седой старости и впрямь одуванчиком становится. Я сорвал парочку, а на руку мне белый сок из стебля вытек. Когда он высох, на ладони остались зеленоватые липкие разводы...

В бункере сыро, темно, с улицы ничего поначалу не видно, но я сразу понял, что она уже тут. Потом, как глаза попривыкли, вижу, и правда, сидит в уголку, улыбается. Я протянул ей букет одуванчиков и говорю:

– Офицерик сегодня не смог прийти, – а сам другой рукой берусь за пряжку своего солдатского ремня, понемногу его ослабиваю, – вот, просил передать...

На обратном пути, уже почти у казарм, вижу, Ашот меня поджидает. Идет мне навстречу, свои кирзачи в стороны, как моряк раскидывает, и что ни шаг, то уголком рта сплевывает.

– Возьми в следующий раз и меня, – говорит.

Я ни о каком следующем разе сначала, конечно, и не думал. Ну, поигрался малость, и хватит. А тут этот Ашот привязался, пошли, да пошли. «А то, – говорит, – офицерик ведь может обо всем узнать...» Пришлось устроить и для него рандеву. С Магирусом я опять так же договорился, мол, теперь уж точно, офицерик обещал, что обязательно будет, а Ашота научил, чтобы букетик ей нарвал...

Через неделю весь бункер был завален увядшими, не дожившими до старости одуванчиками. Ашот догадался, что Магирус – золотая жила, и стал зазывать желающих. С каждого по трешке. Желающих – чуть ли не вся казарма. Я вел переговоры с Магирусом. Это было несложно. Она послушная была, ни слова мне не сказала, верила, что офицерик ее «завтра уж точно придет...»

И он пришел. Откуда он все узнал, я не знаю, но как-то после утреннего построения отвел меня в сторонку и говорит:

– Я слышал, у тебя что-то вроде дома свиданий...

А сам смущается, краснеет... Я, разумеется, знать ничего не знаю, о чем вы, мол, товарищ офицер, какой-такой дом, каких свиданий, женской ласки не знал с самого призыва... Так, встречаемся в бункере, в картишки режемся... Но он меня вроде как и не слушает:

– Завтра, – говорит, – в восемь... И смотри... чтоб не узнал никто...

Я, разумеется, сразу к Магирусу.

– Все, – говорю, – дождалась. Завтра в восемь придет к тебе твой офицерик.

А она мне вдруг тихо так:

– Я знаю...

И улыбнулась.

Хоть и велел мне офицерик за ним не следовать, я, конечно же, не удержался. Пошел, за деревьями прячась. Видел, как он нарвал огромный букет одуванчиков и спустился в бункер...

Очень скоро одуванчики в поле стали седыми и осыпались под окрепшим ветром. Офицерика нашего перевели в другую часть, а Магирус, как часовой, неизменно появлялась у ворот казармы. На голове у нее теперь был венок из подаренных офицериком одуванчиков. Ашот снова собрал с ребят деньги и успел даже купить себе на них подержанный приемник «Маяк», как вдруг оказалось, что договориться с Магирусом у меня больше не получается.

– Мой жених сказал, чтобы я ждала его здесь... – улыбалась она мне.

Как ни убеждал я ее, что вот именно сегодня он просил ее снова прийти в бункер, на секундочку, в последний раз, ни на какие уговоры она не поддавалась. Уперлась своими кривыми ножищами в землю, и ни с места... Велел, видите ли, жених ее ждать его здесь, и точка. Устроили нам тогда с Ашотом из-за Магируса темную, отпинали как следует. И приемник забрали...

Магирус приходила к воротам казармы каждый день вплоть до моего дембеля. Одуванчики совсем завяли и поопадали бы с ее головы, если б Магирус не обклеила свой венок прозрачной клейкой лентой, похожей на ленту для мух. Иногда солнце отражалось на ленте, и тогда казалось, что у Магируса на голове блестящий золотистый обруч.

X
Загрузка