Живая музыка 5. Двойное интервью. Невский. Композитор Сергей Невский отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Живая музыка 5. Двойное интервью. Невский.

Композитор Сергей Невский отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Композиторы, единственные, между прочим, из творчески одаренных людей представляются мне сверх-людьми. Дело здесь даже не в Вагнере, которого, вообще-то, я не очень, а в сумме знаний, навыков и умений, необходимых для адекватной композиторской работы. Сочинение и аранжировка, понимание ситуации и обоснование своих поисков – всё это требует многой мудрости, многих сил и одновременного, компьютерного почти, учитывания такого количества факторов, что сложно не задуматься о каком-то особенном божественном или же, напротив, дьявольском со-участии в сочинении музыки.

Молодые (относительно, конечно) композиторы Сергей Невский и Дмитрий Курляндский самым фактом своего существования назначены в наследники и продолжатели музыкального авангарда. Оба они, и Сергей и Дмитрий, входят в группу «Сопротивление материала» (Сома), ответственную за творческий дух в стане музыкальных авангардистов, а так же за остроту экспериментальных п(р)оисков.

Пишут они разную музыку, по-разному и теоретизируют, хотя есть в их творчестве и творческих установках нечто общее, потому я и решил записать с Дмитрием и Сергеем две параллельные беседы, каждая из которых имеет самостоятельное значение, но, вместе с тем, благодаря набору одинаковых вопросов, позволяет зафиксировать в позициях композиторов не только схожести, но и различия.

Или так – и различия, но и схожести тоже

Виртуальное и умозрительное


Сергей Невский

– А как вообще влияет возникновение и развитие интернета
на бытование и на написание музыки?

– Без интернета (и его пиратской компоненты), современной музыки
в России не было бы вообще.

Благодаря ему был преодолен разрыв в слуховом опыте между Россией
и Европой, по крайней мере, той частью публики, которая была заинтересована
в преодолении этого разрыва.

Возникли точечные связи между композиторами и слушателями с самым
разным бэкгранудом, например между музыкантами и литераторами.

В Европе этого очень мало. В эпоху узкой специализации никто не
интересуется ничем кроме своей узкой специальности, никто не в
чем кроме своей области не разбирается.

Высказывания художников о музыкантах (и наоборот) катастрофически
наивны, мы все невежды в том, что не касается нас напрямую.

В Европе для того чтобы автор и композитор нашли друг друга устраивают
специальные симпозиумы. На них поэты и драматурги знакомятся с
композиторами.

Так на симпозиуме Берлинского поэтического фестиваля я познакомился
с известным поэтом Михаэлем Лентцем, который к тому же является
превосходным чтецом, и перформером и сделали по заказу этой прекрасной
институции совместный проект.

Короче, для того что бы я и Lentz узнали о нашим существовании
потребовались институциональные усилия. Аналогичная ситуация в
России: когда в 2001 году я захотел что-то сделать на тексты Кирилла
Медведева, которые мне очень нравились, я просто написал ему письмо
– имейл был выложен в сети. Мы встретились подружились, я записал
его голос и не без легкого ехидства запустил его стихи о порнографии
в фойе берлинской государственной Оперы в виде инсталляции. Таким
образом, интернет в России играет очень позитивную роль, он связывает
людей. Просто потому что в России (так же как в Иране в Китае
и в США) серьезные люди сидят в интернете. В интернете пару лет
назад возникла и культура дискуссий обсуждения современной музыки
(нынче она снова исчезла). Из интернета вышла новая русская критика.
Да и наш с вами разговор без специфически российской формы интернета
едва ли был бы возможен.

Другое дело в том, что интернет, как способ вытеснения реальности
к сожалению воспитывает не столько творцов, сколько потребителей.

Если все выложено и все можно скачать мало кто думает о том, что
бы сделать что-то в реальной жизни. Получается как с бытовой техникой:
мы больше импортируем чем производим. А экспортируем творцов и
музыкантов, которые работают в Европе пока сохранились реликты
превосходного советского образования и европейские институции.
Сейчас однако задача в том, чтобы строить институции современной
музыки в России, и этот процесс уже начался (но тут как раз деньги
кончились)…

Еще один важный недостаток интернета состоит в том, что он не
дает нам возможности пережить музыкальный процесс как нечто реальное.

Это архив в котором каждый может сам составить свою традицию из
бесконечного потока оцифрованных аудиофайлов. В итоге в России
(как всегда) нет культурного консенсуса, нет договоренности о
том что такое современное искусство, современная музыка есть только
сумма виртуальных сконструированных традиций не имеющих между
собой ничего общего.

– Вы говорите о дискуссиях в сети. В этом смысле, кажется
наиболее плодотворным на сегодняшний день является композиторско-меломанское
сообщество, стихийно сбившееся в недрах «Живого Журнала». Кстати,
как вам тут? Мне особенно понравилось ваше недавнее обращение
к своим читателям, в котором вы предлагали выбрать структуру финала
вашей оперы. В свое время, подобным образом, с помощью френдов,
я интерактивно писал роман «Ангелы на первом месте»…

– ЖЖ -прекрасная вещь которая в такой форме может существовать
только в России. ЖЖ в России всё – и пресса и общественное мнение,
иногда – суд и следствие. Если в России убрать ЖЖ люди выйдут
на улицы, а существование жж -, к сожалению, возможно, гарантия
того, что они этого не сделают. Поэтому этот виртуальный клапан
в равной степени необходим всем. Чувствую себя в этом формате
очень хорошо. Я думаю, что знаю, как работает этот медиум и стараюсь
не поддаваться его соблазнам.

– Клапан или клан? Мне показалось, что внутри музыкально-композиторского
сообщества в ЖЖ вы чувствуете себя достаточно комфортно…

– Дмитрий, наверное, потому, что я не слишком серьезно отношусь
к этому жанру. К тому же, в силу профессиональной этики я, как
правило, не могу позволить себе писать о своих актуальных проектах
(хотя бывают исключения).

Какие-то вещи всегда остаются за кадром, оставляя пространство
для коммуникации, и именно ради этой коммуникации, ради друзей,
которых я здесь нашел, и умных людей, которых я люблю читать,
я в жж и нахожусь.

О композиторском клане в жж, думаю, говорить не стоит: большинство
музыкантов мало и неохотно пишут, а читатели моего блога к музыке
часто не имеют отношения.

Когда-то я работал на «Немецкой волне» и зарабатывал деньги текстами
о вещах, в которых слабо разбирался: архитектуре, театре, кино.
О музыке писать не получалось, да и я сам не хотел.

К счастью, тогда не было википедии, и мне приходилось много проводить
времени в библиотеке, ходить на выставки и спектакли значительно
чаще, чем если бы я делал это по доброй воле.

Моим первым журналистским заданием было интервью с Владимиром
Сорокиным (в 1995-м), и я помню, что он довольно снисходительно
отнесся к вопросам двадцатитрехлетнего недоумка. Я очень благодарен
этому времени.

Потом мне стало казаться, что вся эта деятельность немного ухудшает
мою карму. Что если я недоволен собой и миром, мне нужно больше
рисовать значки на бумаге, что-то организовать или просто заняться
чем-нибудь безумным, например протанцевать ночь на какой-нибудь
заброшенной фабрике, а не изливаться в полупрофессиональной эссеистике.

Еще Стравинский говорил, обращаясь к молодым композиторам: «не
пишите рецензий, кроме как на себя самих и под псевдонимом и не
трещите по радио о смысле искусства».

Вот я и перестал трещать. И жж для меня что-то вроде сохранившегося
от тех времен атавизма письменной коммуникации.

Но, с другой стороны, я, конечно, понимаю, что в России жж – нечто
большее, чем просто место для ни к чему необязывающей болтовни.
Под давлением жж наказывают чиновников и помогают освободить людей
из тюрьмы, а благотворительным фондам – найти лекарства.

Я знаю, что есть инвалиды (немые и колясочники) для которых жж
-единственная связь с миром. Ну и наконец, при всей внешней необязательности,
ЖЖ – это то место, где люди читают стихи и слушают современную
музыку. И уже за это этому медиуму можно быть благодарным.

– Насколько вообще интерактивность важна современному
композитору (и шире – делателю искусств)? Нужны ли дополнительные
средства для со-общения и популяризации или же достаточно ощущения
Касталии из гессевской «Игры в бисер»?

– Одна из печальных особенностей занятий искусством состоит в
том, что художнику, писателю, чтобы быть замеченным, недостаточно
быть просто талантливым и дисциплинированным, он должен уметь
поддерживать коммуникацию. Илья Кабаков назвал в одном из интервью
эту ситуацию «триумфом экстраверта». Эта фишка возникла в XVIII
веке, когда композиторы начали становиться «медийными фигурами».
Причина – изменение структуры общества (возникновение класса буржуазии
как заказчика) и изменение структуры профессии (появилось понятие
свободного художника). В результате, Гендель был не только успешным
оперным импресарио, но и ввел в музыке копирайт – защиту авторских
прав на 30 лет. А Телеман, самый успешный композитор своего времени,
еще не знающий о том, что он – только современник Баха, написал
пять автобиографий. В общем, с тех пор ничего не изменилось.

Касталия, конечно, совершенно необходима, но прежде всего – в
юности, когда человек начинает заниматься своей профессией. В
этот момент, когда студенту 15-16 лет, очень важна вера в незыблемую
ценность того, чему ты учишься. Мне очень повезло в этом отношении:
я учился в Академическом Колледже при Московской Консерватории
у прекрасных педагогов, и у нас был очень талантливый курс. Да
и время было хорошее: 88-й год, наверное, самый счастливый за
последние полвека российской истории. Продукты еще не кончились,
а свобода уже (или еще) была.

Я шёл на экзамены по Тверскому бульвару, а навстречу мне потоком
двигались старики с транзисторами у уха – передавали 19-ю партконференцию.
А в киоске продавалась газета «Известия» с басней Сергея Михалкова,
из которой помню только две последние строчки: «А не сменить ли
сразу всю систему? Партийный пленум дал мне эту тему...».

Ну и была Касталия, где никто не ставил под сомнение ценность
классической музыки, наоборот все хотели реализоваться как художники
и, что самое удивительное, двадцать лет спустя видишь, что те,
кто хотел – реализовались. Потом уже, в консерватории, человек
сталкивается с реалиями рынка, понятием оригинальности, артикуляции
этой оригинальности, востребованности и так далее. И если человек
всё делает правильно, у него в конце концов появляется своя Касталия,
он приходит к ней. И в этом самом счастливом варианте он просто
сидит семь часов за письменным столом и пишет, потому что у него
есть заказы. И ему не нужно писать книги о музыке, потому что
музыка говорит сама за себя.

– А я всю XIX парконференцию просидел на гауптвахте, так
как служил в армии. Вот ведь как бывает. Скажите, Сергей, а какая-то
у всего этого есть цель? Или нужно, как Тригорин говорил, писать,
точно на перекладных одну «повесть» за другой?

– Цель состоит в том, что музыка (хорошая) обладает неким уровнем
обобщения, она, если позволите мне процитировать Кейджа, «делает
нашу душу восприимчивой к присутствию Бога».

Не в смысле тоталитарной тоски по абсолюту, а в смысле дистанции
осмысления по отношению к собственному опыту. То есть она помогает
нам пережить всё то, что мы переживаем, помогает вместить всё
– и XIX партконференцию, и гауптвахту, и первую любовь. А должен
ли для этого композитор пройти через какой-то сверх экзистенциальный
опыт или просто сидеть как клерк за столом – неизвестно.

Сам Чехов противопоставляя Треплева и Тригорина, не дает на это
ответа, хотя, если верить лекциям Набокова, заставляет нас скорее
симпатизировать Тригорину.

Я написал в одной из статей, что работа на конвейере (на перекладных)
больше способствует метафизическим откровениям – уже в силу своей
монотонности, чем гигантские утопические проекты которые автор
вынашивает по 20 лет, и результат которых – неизбежно – жертва
нашей ограниченности.

– А что еще им способствует?

– - Штокхаузен утверждал, что надо детей рожать. А вообще - все,
что помогает нам создать дистанцию по отношению к нам самим, вывести
из привычного контекста. Это может быть монастырь, а может быть
рейв. Каждый сам решает.

X
Загрузка