Элевсинские сатиры N° 39. Абстракция, универсальность и крестовые походы

Элевсинские сатиры N° 39

Абстракция, универсальность и крестовые походы

Жиль Делез, Критика и клиника. Пер. с фр. О.Е. Волчек и С.Л.
Фокина

Machina, Петербург, 2002, ISBN-5-901410-10-6

Мою поездку следовало рассматривать как увеселительную.

Т.Э. Лоуренс, «Семь
столпов мудрости»

Множество событий и пертурбаций заставили отложить начатую статью
до лучших времен. Теперь, когда эти времена предположительно наступили,
кое-какие фразы приобрели двусмысленное, если не трехсмысленное
звучание. Мне ничего не остается, как прибегнуть к автоцитате,
которая тем забавнее, что являет собой нечто вроде рекурсии: статья
цитируется из глубин себя самой.

«47 лет – возраст смерти, приличествующий человеку весьма способному,
но зашедшему не туда.» Сказано об европейце, принявшем, по всей
видимости, ислам, но умершем в Англии. Не от яда, не от саморазрушения,
элегантнее и молодцеватее: мотоциклетная катастрофа. Речь идет
о Лоуренсе Аравийском; мы, русские, как водится, плетемся в хвосте,
но речь сейчас не о том, а о названном персонаже истории.

Томас
Эдвард Лоуренс (1888–1935), более известный как Лоуренс Аравийский
– известный авантюрист и герой – личность, разумеется, прелюбопытная.

Перед тем, как написать «Семь
столбов мудрости»
и стать персонажем фильмов, бульварных изысканий
и даже философской статьи, он успел сделаться профессиональным
археологом и написать диссертацию о влиянии крестовых походов
на европейскую архитектуру. Тема эта, как мы вскоре убедимся,
вовсе не случайна.

* * *

Песок и небо, больше ничего. Такой пейзаж – сам по себе абстракция.
Убийственное великолепие пустыни. Первое свойство его – равномерность,
чистота. Второе – почти бесконечность. Чем беднее почва, тем лучше
для философии. Песок аравийской пустыни в этом смысле идеален.
Он равномерен по цвету, фактуре, не содержит ничего, кроме себя
самого, в нем не прячутся никакие белые киты – Делез немедленно
вспоминает Мелвилла, и сравнение вполне оправданно. И там, и там
–равномерность и чистота. И там, и там для выживания нужен запас
пресной воды. Океан – тоже абстракция, но не настолько, если позволительно
так сказать, абстрактная, как пустыня.

Лоуренса, как будто, влекли арабские абстракции. Меж тем, чужое
абстрактное – это конкретность, даже масса конкретностей, увешанная
пестрым пэтчворком деталей, которые привычны до незаметности инсайдеру,
а для чужака предстают тысячей острых крючков в глазу. Изучив
язык, обрядившись в бурнус и прочие куфии, погружаешься ли в абстракцию?
Вряд ли, бурнус – уже конкретность, он имеет цвет, пусть даже
цвет этот белый, фактуру ( легко разглядеть переплетение нитей),
запах, степень изношенности. Приходим к забавному выводу: абстрактность
возможна только внутри культуры. На пересечении же речь ведется
об универсальности, нейтральности.

Война, стихия – абстракция не хуже пустыни. И там, и там стирается
индивидуальность человека. Абстрактность (стихия) – конкретность
(человек) – детали (эмоции человека); эту цепочку детализаций
Делёз пытается зачем-то замкнуть в кольцо. «Духовные сущности,
абстрактные идеи – вовсе не то, что принято о них думать: это
эмоции, аффекты.» (стр. 168) Таким образом, обобщая неизбежно
впадаешь в частности, и абстракция – сама по себе деталь, не крупнее
мелких и чуть ли не низменных человеческих свойств, вроде стыда.
Здесь самое время вспомнить тему дипломной работы Лоуренса. Кольцо,
заметим, рисуется поверх креста. История Лоуренса – это история
современного крестового похода. Странно, что этого не заметил
Делез.

Итак, крестовый поход. Но эпоха наделяет его новыми чертами. Арабы,
в сущности, таковы же, какими были, когда на Восток явились Готфрид
Бульонский и Раймонд Тулузский сотоварищи. Но Запад переменился.
И вот главное отличие: индивидуализм. Лоуренс одинок. Очарован
Востоком и разочарован им. Так же, как и Западом.

Поведение Лоуренса типично, в сущности, для крестоносцев эпохи
между 1-м и 2-м крестовыми походами. В то время арабы относительно
смирились с присутствием франков, а те, в свою очередь, перестали
видеть в арабах только врагов и не устояли перед очарованием чуждой
цивилизации. Грани стирались. Чтобы восстановиться опять. Запад
отступил – совершенствовать технологию и писать трактаты о крестовых
походах, статичный Восток застыл в ожидании новых крестоносцев
– тайных.

Постижение чужих культур так и происходит: через шпионов и перебежчиков.
Первые – достаточно поверхностны (хотя бы потому что не невидимы),
вторые – недостаточно честны (хотя бы потому, что постоянно оправдываются).

Происходит умножение сущностей. Сущностей-биографий. Некто, сидящий
среди арабов, закутанный в арабские одежды, так что видны только
глаза (в темноте незаметно, что они светло-серые), может вообразить
себя природным арабом; туристом, частным лицом, затесавшимся в
гущу чужой жизни, пусть даже ученым в экспедиции; и, наконец,
англичанином, выполняющим тайную миссию, а то и не одну; нет,
еще не все – предателем, предавшим всех. Так, наподобие матрешки,
вкладываются друг в друга возможности и иерархии. Но интересует
героя, быть может, лишь абстракция пустыни, лишь суровая красота
пейзажей. Наслоение функций-биографий – оправдание медитативности,
как ни странно. Интересен не просто взгляд, а возможность взгляда
сквозь слои линз.

«Лоуренс – один из величайших пейзажистов в литературе.» (стр.
156) Цитат можно и не приводить. В нашу счастливую эпоху интернет-публикаций
и спокойного отношения к копирайту глаз
читателя выхватит их сам
.

Описание пустынного пейзажа (выделение, вычленение его из пустынной
равномерности) лишает этот пейзаж абстрактности. Появляются как
плавные переходы цвета («от чистой прозрачности до безнадежно
серого», стр. 157), так и антагонизмы (песок-базальт).

Лоуренс – обманщик, но честный обманщик. Он обманывает, но ему
стыдно. Перед арабами, перед английским правительством, перед
солдатами, которыми придется командовать, если партизанское движение
превратится в организованную армию. Командовать и подчиняться.
Армия – вступление в систему, анонимность, лишение лица.

Как ни странно, именно к этому – быть таким как все – кажется,
и стремился Лоуренс, в чем он и поспешил признаться во втором
главном своем труде, название которого было нейтральным еще десяток
лет тому, зато теперь не требует комментариев. «Матрица». Незаконченная
автобиография. Здесь бы и поставить точку.

Но тонкость в том, что «Матрица», пробравшаяся в русский перевод
Делеза, взялась из французского «La Matrice», в оригинале же вещь
называется «The
Mint»
(по ссылке – полный английский текст автобиографии Т.Э.
Лоуренса), что следует скорее перевести как «Чеканка». Пряно-благоуханная
двусмысленность теряется, как ей и положено. Общий же смысл остается.
Вырваться из схемы или встраиваться в нее – оказывается, возможен
третий путь, самый прельстительный и опасный – встроиться сразу
в множество схем, прожить множество жизней. Алкивиад, Саббатай
Цви, Калиостро... «Необычная» биография Лоуренса не может не радовать
настоящих ценителей классики.

X
Загрузка