Мир. Труд. Май. Дмитрий Александрович Пригов отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Дмитрий Александрович Пригов отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского


Дмитрий Пригов. Автопортрет

МИР

– Дмитрий Александрович, есть ли у вас в Москве любимые
места?

– В Москве, естественно, есть у меня места, которые я предпочитаю
всем другим. И, прежде всего, это район моего проживания в течение
последних сорока лет (две трети моей жизни) – Беляево. Я уже почти
психо-соматически прирожден ему. Я один из первых обитателей этого
новорожденного места Москвы. То есть насельник трех первых домов
в окружении полей, садов, коров, блуждавших тогда прямо под окнами
моей квартиры и встречавших меня у парадной двери. Вокруг медленно
таяли ветхие строения соседских деревенских поселений.

– Способны ли спальные районы порождать свою метафизику,
и какая она?

– Помню, когда сыну исполнилось пять лет, повез я его в культурно-познавательных
и воспитательных целях ознакомиться с прекрасными (во всяком случае,
утвержденными в качестве таковых в культурно-интеллигентском сознании)
историческими местами старой Москвы. Побродили мы, побродили.
Он, невинный и честный, и говорит: «Поедем к нам, в Беляево. Там
просторно, ясно, все видно. А здесь тесно и загромождено». Вот
и понимай. Вот и метафизика.

Да я и сам предпочитаю, скорее, места бескачественные.

– Раньше оранжевая ветка, ближе к югу, была форпостом
концептуализма. В Коньково жил Кибиров, Сорокин на Теплом Стане,
вы – в Беляево. Сейчас Тимур и Владимир живут в других местах,
и только вы остаетесь верны своему Беляево. Почему?

– Действительно, были у Беляево героические времена первичного
заселения, когда бесхозная молодежь тех давних лет обретала свои
первые места жительства вдали от центральных престижных районов
Москвы. Это было и намного дешевле, да и, практически, это было
единственной возможностью получить жилье в то перенаселенное время
благодаря только-только возникшим всякого рода жилищным кооперативам.
Но со временем все бывшие молодые и безденежные обретали солидность,
статус, амбиции, деньги и съезжали кто куда. Кто в центр, кто
в Америку, кто в Европу. А ведь в ближайших окрестностях (я имею
в виду расстояния пешего покрытия в пределах полутора часов –
привычная единица времени моих прогулок в одном направлении) в
разное время обитали и Сорокин, и Ерофеев, и Попов, а также Величанский,
Парщиков, Гандлевский, Сапгир, Леонович, Гройс, Яниколевский,
Аверинцев, Гачев, Карабчиевский, Шифферс, и уж не помню, кто еще.
Но были, были такие. И вот я остался один как представитель этого
первичного периода заселения. В этом смысле, наверное, я уже некий
домовой, вернее, дух этого места. Ну, старожил, во всяком смысле.
И, думается, единственный в современной русской поэзии и литературе
описавший все географические, топографические и метафизические
особенности этого места. Да и, наверное, не только в современной
литературе, но и во всеобщей, всемирной, так как до сей поры этого
места в литературном его качестве просто не существовало. Между
прочим, почти все стихи цикла про Милиционера имеют конкретные
топографические привязки именно к Беляево.

– В культуре достаточно подробно отыгран центр Москвы.
А как с окраинами? Сейчас вот появляется некое «окраинное краеведение».
Что слышно на этом фронте?

– Насчет «окраинного» краеведения не приходится говорить, так
как мир ныне перекраивается иным способом, и местные идентификации
бледнеют перед космополитическими и интернетными. Время для данного
места еще не пришло, а по общим мировым тенденциям – уже и не
придет.

– Какие из мировых столиц могут сравниться с Москвой по
драйву и энергетике? Где еще вы себя хорошо чувствуете?

– Из мировых городов с Москвой я сравнил бы разве только Нью-Йорк
и по энергетике и по некой беспамятности, что ли.

– Какие из провинциальных городов вам нравятся?

– Из провинциальных городов, вернее, городков мне милее всего
Звенигород. Наверное, потому, что неоднократно проживал в нем
в пору своего незапоминающегося послевоенного детства.

ТРУД

– Как обычно строится ваш день?

– В идеальном раскладе мой день строится так. Встаю часов в 11.
Быстро выпиваю кофе и за этим делом читаю что-нибудь (минут 15-20).
Затем долгая прогулка (часа 3-4), во время которой пишу стихи.
Пишу их только на ходу. Затем возвращаюсь домой и работаю на компьютере
(раньше работал либо на печатной машинке, либо писал от руки)
– над прозой или над всякого рода непоэтической писаниной. Часов
с 7 до 11 вечера либо тусуюсь, либо произвожу всяческие домашние
манипуляции. С 11 вечера до 4 утра рисую. Это, конечно, идеальный
расклад. Но вторгаются всякие выставки, перформансы, конференции,
разъезды, не говоря уж, конечно, о домашних заботах, проблемах
и передрягах.

– Широк ли круг вашего общения? Личный круг и профессиональный
– они у вас пересекаются?

– Круг знакомых в моем возрасте уже не расширяется (за редким
исключением). Да при такой занятости это и не есть актуальная
проблема. До сих пор наиболее близкими мне друзьями и собеседниками
являются приятели, обретенные лет 30-20 назад. 90 процентов поразъехалось,
и приходится встречаться с ними в других весях и на других широтах.
Но, думаю, этот ритм встреч и пересечений вполне удовлетворяет
меня, он вписывается в осмысленную рутину жизни.

– Раньше вас можно было увидеть практически на любой тусовке.
Вы ходили туда как на работу? Сейчас вас видно меньше. Характер
работы сменился или просто надоело?

– По поводу моего предыдущего мелькания на многочисленных встречах
и тусовках. Так ведь в те времена они были редки и являлись почти
единственным средством культурной коммуникации и функционирования.
Теперь всюду бесчисленные выставки и перформансы, поэтому и актуальность
подобных мероприятий резко упала (при попутном резком возрастании
их количества, невозможного быть покрытым в пределах нормальной
творческой и человеческой жизненной активности).

– Вы смотрите телевизор?

- Телевизор смотрю регулярно. Вернее, он служит мне эдаким информационно-аудиальным
фоном для всей моей ночной визуальной деятельности. То есть, он
работает как фонограмма. При каких-то там информационных либо
шумовых отвлекающих эпизодах, взглядываю не него – и снова за
работу.

– Вы много, больше чем кто-либо, ездите по стране и по
миру. Не надоедает? Не устаете?

– Езжу, действительно, много и регулярно. Это, в общем-то, естественный
способ существования любой гастролирующий личности. В одном месте
можно сделать выставку, перформанс, выступление, но следующие
подобного рода мероприятия в том же месте возможны только, в лучшем
случае, через год. Так вот и бродят бесчисленные стада гастролеров
по свету с места на место. Ну, естественно, если бы это утомляло
меня, то я нашел бы другой модус существования. Но я выработал
для себя систему перемещения по свету в неком как бы стеклянном
колоколе – то есть почти не вступая в интенсивные личные контакты.
Собственно, я и дома существую подобным же образом и в подобном
же качестве. Очевидно, это совпадает с моей психо-соматической
структурой. Пока не устаю, и не надоедает.

– Многие знают вас, как автора стихов про «милицанера»
и как того самого Пригова, который «кикиморой кричит». А как вы
определяете себя сами?

– Очевидно, я так и буду длиться в памяти людей, впервые узнавших
меня как кричащего или по стихам про Милицанера, именно в таком
качестве. На самом же деле, эпоха Милицанера для меня кончилась
где-то в начале 80-х. «Кричу» же до сих пор, но в гораздо более
жанрово организованном виде. Помимо же этого делаю массу всего
иного, для меня не менее ценного. А определил бы я себя как работника
культуры.

– Существует ли современное искусство как искусство? Я
знаю одного художника, который говорит, что не считает себя художником,
что искусства ныне не существует. А как думаете вы?

– Существует ли современное искусство? Ну, очевидно, такой род
культурной деятельности как искусство родился из социо-антропологической
потребности человека. Пока доминирует привычная антропология,
а способы ориентации человека в природе и обществе, в принципе,
остаются теми же, искусство будет существовать и исполнять свою
функцию. Другое дело, что способы объявления художника в обществе
кардинально переменились и зачастую не узнаваемы людьми, привыкшими
к традиционным способам и традиционным местам объявления художника
и его текстов в культуре. Обычно, привычные жанры, стили и способы
существования художника в обществе абсолютизируют как вечные и
неизменные, и всякие перемены в этих областях воспринимают как
крах всего святого и конец искусства. Да, кончаются, изнашиваются
привычные типы художественного поведения, художественных жанров
и текстов, и их явления пред лицом общества. Подобное было во
все времена, но просто за давностью лет титанической работы культуры
воспринимается нами как единое и последовательное развитие культуры.

– Вы начинали как скульптор, вы пишите прозаические и
поэтические тексты, создаете графические листы и инсталляции,
выступаете с музыкантами, записываете диски, что я еще не упомянул?
И какая сфера деятельности кажется вам наиболее органичной для
вас? Какая из них дается вам с наибольшей легкостью?

– Все рода деятельности для меня равны, поскольку входят в единый
проект «Пригов Дмитрий Александрович», являясь просто частным
случаем проявления и развития этого проекта.

– Вы бы могли в нескольких словах описать суть «концептуализма»,
к отцам-основателям которого вас справедливо причисляют?

– Не вдаваясь в подробности и различия концептуальных школ – американской,
европейской и московской. – заметим только, что концептуализм
в деятельности одной личности-художника (но как это всегда и происходило
в голове потребителя) – уравнял в значении и способе манипуляуции
все языки: вербальный, визуальный и поведенческий. И после этого
стал испытывать их на истинность и адекватность. Посему и возникло
в пределах выставок и выставочных залов подобное вавилонское столпотворение,
смешение изображений, слов, видео, перформансов и многого другого.

– Кто виноват и что делать?

– Виноваты, практически, все. Что делать? – а просто не задаваться
этими вопросами. Во всяком случае, не глобализировать их.

МАЙ

– Отличается ли ваша жизнь в мае от жизни в другие месяцы
года?

– В советские времена, конечно же, май отличался от других месяцев
своей красной и праздничной окрашенностью. Ныне осталась от всего
этого только погодная составляющая. Что тоже немало. А, в общем-то,
моя жизненно-производственная рутина столь заведена, что оставляет
малые зоны разнообразия для дней недели, сезонов и годов жизни.

– Как вы обычно проводите майские праздники?

– Майских праздников для меня просто не существует.

– Трогает ли вас, как концептуалиста и как человека, краснознаменная
советская символика?

– Советская символика до сих пор вызывает во мне моментальный
психологический всплеск. При взгляде на портрет Сталина первой
поднимается атавистическая волна теплых ощущений. И только потом
вступают в силу все последующие наросшие пласты знания и понимания.
Как автора же, придерживающегося концептуально-постмодернистских
стратегий в искусстве, конечно же, мощный советский миф и его
развитый дискурс до сих пор привлекает мое внимание именно своей
мощью.

– Вы были когда-нибудь на первомайской демонстрации?

– В детстве с отцом несколько раз ходил на демонстрацию на Красную
площадь. События были, действительно, волнующие. Один раз даже,
как мне показалось (и я до сих пор уверен в реальности события)
видел на трибуне мавзолея живого Сталина. Запомнились выкрики
в мегафон: «Правая колонна, держитесь левее! Подтянитесь! Подтянитесь!
Выше лозунги!».

– Если оглядываться в советские времена, то какая демонстрация
вам была больше по душе, майская или октябрьская?

– Майские демонстрации случались порадостнее, так как было тепло
и солнечно. Во время октябрьских демонстраций, как правило, уже
подступали первые холода. Бывало и заснежено. Соответственно,
отец и не брал меня на октябрьские демонстрации. Уже во взрослом
возрасте сам я никогда не участвовал в этих общественных мероприятиях.
Было как-то западло. Да и глупо.

– Советская власть создала четкий язык идеологических
формул. Есть ли что-то похожее сегодня? Или страну больше не объединяет
ничего, кроме рекламных слоганов?

– Любые лозунги и слоганы (идеологические ли, консьюмерно-рекламные,
масс-медийные, молодежно-попсовые ли) схожи друг с другом, независимо
от способов их порождения и области функционирования. Они суть
выход древних магическо-мантрических практик и удовлетворяют неистребимую
потребность в них человека. Они в той или иной степени вводят
человека в состояние измененного сознания, стирая многие социальные
и прочие различия в человеке, облегчая превращения людей в одну
человеческую массу (помимо тех случаев, когда эти мантрические
практики направлены на облегчение контактов с миром метафизических
сущностей). Другое дело, что советская власть, как в части лозунгов,
так и в своей историко-идеолгической и культурной деятельности
оперировала длительной памятью, в то время как все нынешние молодежные
и рекламные практики апеллируют к кратковременной памяти. И это
серьезные перемены в социо-культурной атмосфере нынешнего общества,
и не только в России.

– Что сейчас происходит в культуре и искусстве?

– В общем-то, культура, набравши небывалую скорость новаций за
последние 30 лет, сейчас несколько притормозила. Но просматриваются
серьезные прорывы в области новой антропологии, предполагающей,
возможно, кардинальную перекройку в области культурного сознания
и всей человеческой культурной практики, сопоставимой с переменами
при переходе от сакрального искусства к секулярному. Сходной,
естественно, не буквально, а типологически. Ну, а параллельно
тому по-прежнему гигантский вал культуры производит невероятное
количество художественных текстов и артефактов. Человечество почти
повсеместно живет в стольких различных временах, что до сих пор
в новинку и в шокинг художественные откровения начала 20 века.
Так что активности в большом искусстве пока предела не видно.

– Сейчас политика влияет на культурные процессы больше
или меньше, нежели раньше?

– Всегда события из большой культуры – политики, общественных
движений, быта и вкусов аристократических сообществ, воззрений
и установок религий и их истеблишмента – влияли на искусство и
культуру, а иногда и определяли ее. Просто нынешний образ общественной
и политической жизни весьма непривычен, соответственно, кажется
преизбыточным и неадекватным его способ соприкосновения с искусством
и культурой.


2004 г.

X
Загрузка