Запас табака. Продолжение


Теперь, после удачи с продавщицей, я начал иногда выходить по утрам
на прогулки, обычно через пару часов после того, как
фабричные гудки оттрубят начало работы.

Неспеша я обходил близлежащие кварталы, и занавески, подозрительно
колыхавшиеся в окнах домов, уже меньше смущали меня, хотя
иногда, почувствовав на себе пристальный взгляд из-за стекла, я
замирал в нерешительности, не зная, что предпринять и как
себя вести. Но старухи и беременные женщины в декретном
отпуске, страдающие в своих комнатах от пригородной скуки,
выглядывали и снова скрывались за выгоревшими занавесками. Я шел
дальше, доходил до рабочего клуба на площади и садился на
скамейку, разглядывая афиши новых фильмов.

Пригород нравился мне все больше и больше, хотя по вечерам я
по-прежнему не выходил на улицу, оставаясь в комнате и слушая
радио. Новости, погода и точное время мало интересовали меня. Мне
больше нравились музыкальные передачи и радиопьесы.

Я продолжал смотреть на портрет мертвого японца. Он стал мне почти товарищем.



7

Столовая, изображенная теперь в виде креста на схеме улиц в моей
записной книжке, помещалась в первом этаже двухэтажного дома,
покрашенного желтой краской. Проходя мимо столовой в магазин,
в окнах я видел цветы на подоконниках, и однажды набрался
смелости зайти внутрь.

Внутри сидела кассирша, и над ней висела на стене картина с
изображением фабрики.

Кассирша взглянула на меня. Я поздоровался, и она кивнула мне в ответ.

Изучив синие буквы меню, я спросил суп, котлеты и стакан чая.

По стенам висели плакаты. Глотая суп, я рассмотрел их. На них была
нарисована еда и здоровые люди. Лица у людей были довольными
и розовыми.

На тарелке было написано «общепит». На столе было вырезано грубое слово.

От супа становилось тепло, и я подумал, что теперь можно будет
ходить сюда обедать, если не захочется больше есть консервы и
кашу.

Потом отворилась дверь, и в столовую вошел старик в ватнике.

Я не обратил на него внимания. Взяв суп, он сел недалеко от меня и
принялся за еду.

Девушка за кассой скучала, рассматривая свои ногти, в кухне гремела
посуда, и воздух был влажным от выходящего оттуда пара.

Старик ел, опустив лицо к тарелке, и суп тек у него по подбородку.
Смотреть на него было неприятно.

Доносились голоса поварих.

Съев суп, старик вытащил из кармана карандаш, школьную тетрадку в
синей обложке, и что-то отметил в ней.

— Тысяча пятьсот,— сказал он, повернувшись ко мне.

— Простите?

— Я говорю, есть, что отметить,— сказал старик.

Я промолчал.

— Путешествуя за границей, один немецкий художник отмечал в особой
тетрадке, в каком городе сколько раз он жрал. У меня вот тоже
есть такая тетрадка,— сказал старик, помахав в воздухе
синей тетрадью,— и сегодня как раз тысяча пятисотый раз, что я
обедаю в этой столовой.

Я кивнул.

— Хотя мне больше нравится не этот художник, а другой, забыл, как
его имя,— продолжал старик,— вот у меня тут открытка, там на
обороте написано.

Он достал из кармана почтовую открытку и, перевернув, прочитал:

— «Каспар Давид Фридрих».

— Эти открытки мы в нашей типографии печатали,— сказал он,— а одну
бракованную я взял себе...

При слове «типография» я вздрогнул. Может быть, старик работал
вместе с отцом, и можно было расспросить его о нем. Но своей
речью и мимикой старик производил впечатление сумасшедшего. Я
встречал таких в клинике у доктора Ф. и относился к ним
настороженно.

— На, погляди,— сказал он, протягивая мне открытку.

— Я посмотрел. Нарисовано было море и несколько человеческих фигур,
стоящих спиной к зрителю.

— Я люблю художников,— сказал старик, снова пряча открытку в
карман,— покупаю в киосках открытки...

Кивнув, я одним глотком допил чай и поднялся. Ясно стало, что в
столовую я больше ходить не буду из опасения снова столкнуться с
сумасшедшим.

— Уже уходишь? — спросил старик.

— Пора,— сказал я и вышел за дверь.



8

Я перестал выходить из дома. Встреча с сумасшедшим стариком испугала
меня, и я снова валялся в постели, листая журналы и
перечитывая статью о Японии. «Хирохито» — было написано там
повсюду.

— Хирохито, Хирохито,— повторял я, расхаживая по комнате от окна к
двери и обратно.

В записной книжке я перечислил известные мне о японцах вещи:

  1. Японцы едят ядовитых рыб.
  2. Японцы разгромили русскую эскадру.
  3. У японцев иерархия.
  4. У японцев были летчики-камикадзе, которые все погибли.

«За императора», подумав, дописал я к последнему пункту. И добавил:
«камикадзе значит «вихрь богов»».

Другие сведения из статьи, которые можно было бы включить в список,
показались мне менее важными.


Сидя в комнате, я чувствую себя в безопасности. Никто не знает, где
я нахожусь, и даже старик из столовой, вздумай он зачем-либо
меня разыскивать, не сумел бы найти меня среди одинаковых
комнат предместья, скрывшегося за одной из обитых фанерой
дверей.

Заперевшись на крюк и надев пальто своего отца, буду я сидеть в этой
комнате, ухом прижавшись к динамику радио. Я отращу усы,
как у пожилого рабочего, и кто теперь узнает во мне
постороннего?

Если мне захочется исчезнуть, это будет нетрудно — только закрыть
окно занавеской и выключить радио.

Пропадут музыка и голос диктора. Тишина наступит, и в тишине —
симфония паровозов и увертюры фабричных органов, грохот
грузовиков, рабочие песни по праздникам, издалека сигналы точного
времени и последние известия, едва слышные, и треск
граммофонов, и гудение электричества, и шелест газет железнодорожников
в кухнях.

Никто меня не отыщет, сколько ни смотри на оборотную сторону карты,
белую, как местный воздух. Туман, паровозный дым и
занавешенные пыльные стекла укрывают меня от чужих глаз.

Пропал. Уехал на юг. Исчез. Гуляю в белом костюме под кипарисами и
пью минеральные воды. Смотрю на зеленое море с пирса и ем из
бумажного кулька финики.

Вы можете ворваться в эту комнату, сломав дверь или приставив к окну
лестницу, но не найдете здесь ничего, кроме застоявшегося
воздуха и пыли, которая забьет вам горло, преследователи.

Вы можете осмотреть здесь каждый предмет или вовсе перевернуть все
вверх дном, а я буду в этот момент покупать себе вино в
лавочке на набережной, или фотографироваться на память на фоне
картонных пальм в какой-нибудь Ялте.

Бормочет радио. Я решаю кроссворд из старой газеты, в клетки
которого предыдущим читателем уже вписаны слова «лампа» и «север».
Я в безопасности.

Лежа на кровати лицом к окну, я рассматриваю небо. В сумерках оно
становится какого-то желтого цвета. Дым ли заводов
заволакивает его, или солнечный свет падает таким образом, что все оно
кажется вымазанным горчицей.

Вещи становятся желтыми, и стены становятся желтыми. Все вокруг
желтое. Я лежу в желтой комнате, и в окно лезет желтый свет или
желтый дым. Он заполняет комнату, и вот уже ничего не видно
— уснул.

Мне снятся японцы, почему-то бородатые. Они сидят за столом и
поедают сырых ядовитых рыб. С рыб капает кровь, которая затекает в
мои часы. Часы ржавеют и останавливаются. Сидя в желтой
комнате, я разбираю их на куски и отмываю ржавчину керосином,
но потом не могу их снова собрать.

Я складываю части часов в коробочку и отношу к хромому
часовщику-инвалиду. Тот смотрит на часы сквозь вставленную в глаз лупу и
говорит: «починим».

В коридоре хлопает дверь, и в этот момент я просыпаюсь. Вернулся
сосед. «Чубчик, чубчик» — доносится из коридора его пение.

Раздосадованный неожиданным пробуждением, я лежу, слушаю пение и
представляю себе лицо соседа и его усики, какие бывают у
карманников и иностранных шпионов в старых фильмах. Шпионы
напевают простые песни и водят дружбу с инженерами. В своих
комнатах они держат канареек в клетке, по воскресеньям ходят в
центральный парк любоваться фонтанами и знакомиться с
прогуливающимися там студентками и работницами ткацких фабрик.




Продолжение следует.

X
Загрузка